ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Он
Она

Наши дни.

Сцена условно поделена на две части. Слева уголок городского парка-скверика со столиком и скамеечками. Справа — часть комнаты с двуспальной кроватью, креслом-качалкой, теле-видеотехникой, детской коляской; справа на стене висит икона, ще изображено распятие Христа. На заднике изображен некий сюр: советские жилые дома, силуэт храма Василия Блаженного, Эйфелевой башни, «голубые» крыши Парижа. При явном контрасте сценография сцены должна являть собой одно органическое целое.

На сцене может быть помещена трибуна, за которой герои пьесы произносят некоторые свои монологи.

Он, полулежа на кровати, просматривает порнографический журнал.

Она сидит в кресле-качалке и качает детскую коляску, из которой доносится плач младенца.

Он (достает из кармана презерватив, надувает его, затем отпускает — шарик-презерватив пролетает по сцене). Пиип-пиип-пиип-пиип. (Иммитирует сигналы, первого искусственного спутника Земли.) (Когда шарик-презерватив падает.) Еблысь. Гравитация. Земля, на хуй. Россия матушка.
Она (напевает, качая коляску). 

Баю-баюшки-баю — я тебе еще налью. 
Баю-баюшки-баю... 

Она оставляет коляску — плач прекращается.

Во, ученый Сережка, на хуй. Шаляпин Шилепин, сука!
Она. Кушать хочет.
Он. А кто не хочет? (Наклоняется над коляской.) Ути ты мой сморчек-губошлеп, Христосик Исусик, персик, кровь с молоком с бормотухи за доллары, на хуй. Шилепин Шаляпин прожорливый, сука. Как народ в Израиль, время прет скоропостижно.
Она. А там и Штаты, на хуй, рядышком.
Он. Воо! Жиденский народ оборотистый, сука! Покажь сиську. Время-то до хуя... за кордон уебало. Язычком под любовь опиздительно разогрею, Машенька!
Она. Под кофточкой сиська!
Он. Сымь кофточку.
Она. Холодно.
Он. Мать Россия на пожар, блядь, тронулась, а те все холодно.
Она. Гондон сними.
Он. Да снял, на хуй! (Показывает на презерватив, лежащий на полу.)
Она. Свинья Россия!!
Он. Че?
Она. Грязная. Холодная. На другой бок студеный, бедняжка, переворачивается. С залежки-то на колымской мерзлоте коммунизма вечного.
Он. Воо! Всем ща холодно. Вот сброшу, на хуй, Шаляпина. Шилепина с балкона, совсем окоченеешь при таком, в пизду, разговоре антикоммунистическом, фригидное влагалище в кофточке!
Она. Холодно!!! (Бьет его ударом карате — ребром ладони — по почкам.)
Он. Ух ты и... Ух ты и... Целочка Аннушка, сучка Каренина, Манька, блядь, пизда грязная, бомжа, сука трехвокзальная. Чай, потеплело маненько с нагрузочки мышечной, Марфушка?
Она. Покажись, на хуй. (Трогает его за пах.) Блядь, где твой хуй, Вронский?
Он. Тама. (Испуганно трогает себя за пах.) Был тама! 
Она. Ебать нацелился девочку-целочку. А на хуя мне без хуя, когда с хуями до хуя! Ты меня что, раньше гондоном одним ебал? 
Он. Неее.
Она. Холодно, сука! (Хочет его ударить.) Он (отбегает, отстегивает от своего ремня японское холодное оружие «кондо» — две небольшие палочки, с одного конца соединенные между собой короткой цепью). А на кондо кондовое, блядушечка, нарвешься — а?! (С силой бьет «кондо» по кровати, столу, скамейкам, креслу — замахивается на детскую коляску, но не бьет — останавливается.) Тили-бом-бом-бом. (Поет, скорее орет, как зэк — истерически.)

Мать моя — жени меня — 
Все умею делать я! 
Траву косить, ебать просить, 
Железо гнуть и в жопу вдуть!

Она оставляет коляску — плач младенца прекращается.

Не ссы, мать, у нас, бля, негр вчерашний в духовке, печеный дипломат с Мали, ебарь-террорист, пидар. (Приносит из кухни мясное блюдо, ставит на стол, режет на куски, сервирует по тарелкам.) К столу, Светочка-людоедочка.
Она (садится за стол). Вкусинько! (Ест.) Смертельно вкусинько, Фимочка! (Чмокает его. Ест.)
Он (ест). Мулькастый негр копченый, сука.
Она. В революцию Гиппиус писала — людей тоже спокойно ели.
Он. Повторенье — мать ученья. (Неожиданно перестает есть — испуганно.) И нас ведь есть будут, Манька!
Она. Кто?!
Он. Не люди, так черви, на хуй!
Она. Ты мне хоть раз дашь поесть спокойно?
Он. Где ты, червяк, который меня зажевывать, сука, будет — покажись, амеба! (Встает из-за стола, ходит по сцене, угрожающе размахивает ножом.) Я тебя закочеврыжу, сука, я на тебя рыбку поймаю — щуку зубастую, тварь фригидная, холоднокровная, сука одноклеточная. (Заходит к ней за спину, замахивается ножом.)
Она (после небольшой паузы): Чай, не родился еще червячок-то твой, Владимир Ильич.
Он. Вы слышали, люди? Червяк, который должен меня зажевывать, еще не родился! Ураа! Ну, а если я сейчас вдруг возьму и подохну скоропостижно?! Ты мне бабьим своим ударом коронным уркаганско-контрразведчески-академическим по почкам замусолишь и я сбрыкнусь, на хуй. А червяк, который будет меня червиветь, еще не вылупился. Непорядок сполучится в системе божественной — как с Россией-матушкой, непорядок сполучится. Да разве ж это утешение?! В мавзолей, как Володька, мудак, попасть, всю Россию, как червь, исчервивев предварительно.
Она. Во, самому червяком быть надо, мимо червей и пронесет тоща. В мавзолей.
Он. Да не хочу я в мавзолей! Я те, суке, сбагрю меня в мавзолей, на хуй.
Она. Ты, блядь, сам не знаешь, чево ты хочешь.
Он. Ебать тебя хочу! (Пытается сорвать с нее кофту.) Хочу, чтоб меня мой червяк червивил, сука!!!
Она (бьет его ребром ладони по почкам). Ну и заполучи, на хуй, червячка в почку, сука!!!
Он. Ух ты и... Ух ты и... Анка-пулеметчица, сука. Да вот он, наш червь (показывает пальцем на тарелку), убивец первейший — холестерин мясной, сука, Машенька. А ты мне в почки гвоздоточки-червячечки, сволочь. И за что? За возвышенную мольбу — творить любовь вечную, камнестическую, сука! Так: мы будем ебаться вечером или мы не будем ебаться вечером?! Уже же вечер черный, на хуй!!!
Она. Хранцузы днем ебутся. Вечером черным хранцузы спят, на хуй! Ты ж, блядь, ебарем хранцузским, транссексуэлем ебаным фирменным заделаться хочешь!
Он. А ты не хочешь? На халяву все хочешь на моей жопе, сука, переебанной на площадь жилую хранцузскую из дерьма совдепельского хочешь выскребстись. А не слипнется пизденка, на хуй?
Она. У меня хуй твой вместо пизденки, Венечка. От вас, мужиков, проку-то нынче. У самой хуй быстрей вырастет, пока дождешься, на хуй, помощи.
Он. Вот и сними гондон с хуя своего, на хуй. Появится, мож, желание.
Она. Снимаю, на хуй. (Бьет его ребром ладони по почкам.) 
Он. Ух ты и... Ух ты и... Я, бля, к тому — ща негр-клиент Отелло придет, а ты все холодная, Дездемонна, на хуй.
Она. Не бзди — уебем Отелло. Отелло мы уебем — не бзди. Только ты сам, негр-клиент, это-то мясо хоть доешь сначала.
Он. С холестерина, сука, сосуды дубеют и лопаются, в пизду. Эти остатки пусть Отелло твой доедает — ему все равно не жить Пусть чуток человечинкой вчерашненькой побалуется. А мы потом его свеженького порубаем. В свеженьком мясе меньше оно холестеринушки. Жить хочется! Вечно, мать, жить хочется!!! (Плачет.)
Она. Мудозвон. К сороковнику-то каким мудозвоном звенишь! на хуй. Ты че, вечно хошь замудозваниваться и замудозваниваться? И чтоб я еще с тобой тутась замудозванивалась? Ты слови, на хуй, коммунизма золотую рыбку зубастую в сказках своего клиента негра Пушкина на червячка, который твоей смертушки так и не дождется. А я лучше с япошками в это время трахаться буду за врача, на хуй, ван-гоговского психиатрического без гондона, сука.
Он. С кем я свенчался? С какой блядью-переблядью гондонной я живу, творю, работаю, люди добрые, японский Бог, сука. (Плачет.) Ей, бля, истину божественну жалуешь, что кости, на хуй, навечно каменеют во вселенной этой каннибалической, а мясо с душою и спермой святою разве что в Дух Святой перевариваются. А я вот верю, что дух человеческий воскреснуть может. (К иконе.) Христос не человек — он Бог! А Бог-то, сука, когда личину человеческую в виде Христа принял, он же этим пример Антихриста явил миру человеческому. Человеко-Бог. Что может быть язвительнее для смертного человека, Машенька!!! И мы ему за это веру свою наивную в жертву жертвуем. Спаси меня, Машенька! (Стоит на коленях, плачет в ее объятиях.) 
Она. Бог тебя простит, Венечка.
Он. Не верю такому Богу дьявольскому! Не верю. Не верю. 
Она. Бог милостив — Он тебя простит, Венечка. 
Он. Лев Толстой и в Бога верил, и мясо ни хуя не жрал — туды, всосался, гондон антишекспировский, в норушку. Это Софья, пизда, его, сырого вегетарианца, на курином холестериновом бульончике овощным супчиком потчевала. Жинка венечная называется. Прихуячить надо было такую жинку — рагу с нее спрепарировать.
Она. Холестериновое рагу? Да твой Толстой тут же, на хуй, с рагу этого сбрыкнулся, хуя б червей своих, Богом намеченных, повстречал когда.
Он. Вот когда хочешь, можешь же, блядь, соображать, сука. У тя, бля, на лбу даже испаринка выскочила. Че ты мне пиздишь, что те холодно? Ну сымь кофтенку, ебаный в рот! (Снимает с нее кофту.) Во, бля — засвети сиськи, на хуй — язычком лизнуть дай. (Лижет ее груди языком.) Такими грудями да в попочку. А какая у тя еще попочка. Ну че, дальше в темпе вальса оголяемся?
Она. Ебну.
Он. Сука, за эту попочку на обезхуивание пошел, Машенька, в этой системе ебаной озоновых дыр, смертельного расширения до потухания солнца, сука, с революциями ломаечными, каннибализма в законе, хуй мой кондовый гондонный, сука, блядь, девочка-целочка рваная — хуй заломаешь — только на кофточку. Думал, с пиздой здесь, вшитой в Парижике, большевики до меня не дотянутся. Хуй на — им в жопу сиськами вдуть надо — на хуй им пизда моя обосралась художественная. Ну вдуй, на хуй — сыми портки и вдуй, на хуй. Лом, бля, железный — инструмент мой дворняцкий художника слова, сука, возьми и вдуй, на хуй. Коль зарядили тебя, суку, красноперые на задницу мою сердобольную. Ну, оголи попочку — горячая ж, сука, как гвозди голгофные.
Она. Не Христос пока, дьявол, на хуй! (Бьет его по почкам.) Холодно. (Одевает кофту.)
Он. Да всего ж дьявола с меня выбила гондонного, сука! (Поднимает с пола презерватив и бросает в нее.)
Она. Всего выбить? Ща кончишься, дьявол, сука гебешная! (Замахивается на него.)
Он. Иди на хуй. (Отбегает от нее.) Кто ж ебать тебя, сучку ебаную, потом будет? Христос? У тя тут Христосом подохнешь, хуй воскреснешь еще, на хуй. И ебусь я дьяволом, сука! За это ты меня, тварь, любишь. И я за это тебя люблю, Манечка. Не заказывал Голгофу, на хуй! Божье это дело — не человеческое. И было оно уже тыщу раз сделано. На хуй плагиатом в таком деле заниматься, блядь ты, Манька, ебаная. Что ты за современная такая, сука, женщина? И без гондона хуй тебя уебешь по-человечески. Пошли же телки — хуями гвозди на Голгофе приколачивают. Вырос хуй на месте клитора. А какой хуй взрастил — сучка ты неблагодарная.
Она. Хуй бы когда от тебя слова такие святые услышала, если б сразу дала, на хуй. 
Он. Чиво? Нет, ну мы все попиздеть святы, как Россию перестроить-обустроить. Только вот, блядь, до пизды российской через третьи страны и континенты — через гондоны, сука и дотягиваемся да если еще дотягиваемся. А если когда и дотянемся, так все моща уж обвиснут, на хуй. Надо жить проще, мать: ебемся так ебемся: ща вот здеся не отходя от кассы; не ебемся — так занимаемся онанизмом. И об этом надо говорить прямо, как гондон Ленин у гондона Шатрова, на хуй, без покаянки, сука. Мать, здесь в иммиграции своя земля из-под ног ушла, чужая своей никогда не будет — как птички перелетные в полете — быстрее надо договариваться, если не хочешь об эту совдепию гондонную башкой и хуем вместо клитора ебнуться. Тут, блядь, как жить надо: когда один гебешнодиссидентский хуй поливает другого диссидентскигебешного хуя — нормальные люди что делают в это время — занимаются любовью,  то есть ебутся. Мы ж с тобой такое классическое совместное предприятие лямурное под небом Парижа за валютку открыли, на хуй — «Совдепельская ебля до полного издыхания» называется. А названия фирменных блюд какие: «Взятие дворца Зимнего хуем Троцкого через жопу Ленинску, сука», «Хуй Иоськи в свободном полете истребителя неуправляемого с атомным грузилом, в пизду, на хуй», «Хор вампиров-мертвецов-мальчиков политбюров прежненских по президентскую попочку перетурбационную, сука». А девиз кооператива-амурчика ностальгического:

Она была Печорская, 
А я был — кот Ангорский. 
Она ебалась по-черному, 
А я ебал по-царски.

Она — бьет его по почкам.

Ух ты и... Ух ты и... Ну франк-то дистительно щас на трешник зарится. За эту студию с киви знаешь, сколько платить надо в пересчете? Десять тыщь рублев в месяц. И ты что думаешь — я действительно такой мудак, что откажусь от негров, на хуй? Если так у них .мясо твердое, котлетку надо с картошечкой сделать — и все путем, ты, главное, не хуей, мать, все со временем образуется. Не сразу Москва строилась — не одним днем, на хуй. Это мне еще здесь повезло — еврею русской национальности, евреи-то матерые хатенку эту дармовую Ротшильдскую как самому настоящему матерому еврею иудейскому по матери выписали.
Она. Че ты не еврей, че ты пиздишь, ты же в совке всегда евреем был — Иудой матёрой, сука. У тебя ж морда, блядь, жидовская матерная — за что тебя там всегда и пиздили, за что я тебя сейчас забиваю, на хуй! (Замахивается на него.)
Он. Спокойно, на хуй, паровоз без остановок, бля. А вот так, на хуй и получается: в совке как еврея забивают, на хуй, в Израиле как русского матерного, а в Париже как мудака иммигранта, на хуй — троекровку, сука, второсортную совейски-жиденски-русского. Да в первую очередь свои же иммигранты и забивают, на хуй, конкурента лишнего. А французы, блядь, мне нравятся: когда я им в префектуре сказал, что я мордва по совейскому паспорту — там, бля, на месяц работа встала — выясняли, что такое означает мордва. Слава Всевышнему, один профессор в Сорбонне тоже мордва оказался, помочь решил бескорыстно, да и то две недели в словарях рылся. Страху этой мордвой нагнал — на всю Францию, даже приятно было, полный пиздец. Вот чукчу они знают по анекдотам, на хуй. А про мордву нет ни хуя анекдотов. Но я ж, блядь, не виноват, что захотел в Париже клошаром в картонной коробке сдохнуть, а не в лагерях мордовских, как раб, черный негр, сука. Ты ж, блядь, тоже хочешь себе виллу в горах, мать. В Ницце виллу, в Париже пятиэтажку, парк Монсо, окнами мацающую на пенсию. Консюля там совейская. Не совсем долбоебы гондонные выходит-то мы, совейские, мать, — дай только время-то с мыслями-то собраться в путь дорожку-то трамплинную, сука. Ни хуя, и ща, бля, в Булонском лесе не стоим как путанки черножопые. Они сами, клиенты эти шоколадные, дорогие калорийные по минителю, сука, вычисляют нас, мы их вычисляем. А че: ща кило негра на рынке тридцатник тянет — это еще по-божески, на хуй. Тридцатник — это десять хранков. Семьдесят кило негров — в среднем полный вес, сука, две тыщи сто рублев по курсу государственному. Я государство не наебываю. Я народ кормлю мясом свеженьким кооперативным, сука. Чтоб четко, на хуй, хуй у народа стоял, в пизду. Не, ну, может, кого и спидовым мяском отоварю, ну так я, блядь, негров не выбираю — какие сами, блядь, в кормушку попадаются общепита, сука, дальнейшего. Как кому повезет. Кому-то ваше, на хуй, повезло не родиться, сука. Не сказали б спасибушки за жизнь эту холестериновую Христенки-то наши кровные, Аннушка, хуями б забили, менстре кровавой, в сперме спидовой утопили бы, как Пугачиху ебаную, на хуй. Сними гондон. Я не могу, на хуй, лично у Казанского вокзала за три сотни Христеночка свово цыганам на мыло продать, сука. Мне гондоны дешевле, сука, обходятся, чем потом от фарцовки этой вокзальной болезнь ишемическую себе от нервов зарабатывать. Ты можешь — я не могу, на хуй! Я не Россия каннибалическая, я эмигрировал, сука!!! Нет надо мной больше церковников совдепельских — тайну исповеди отчаянья моего, меня пожирающего, сука, за серебренники кондовые гондонные гебистам переторговывали. И когда крестился, тоже заявили — нехристи, шкуры продажные. А Меня, Боголюбского, в затылок топором прихуячили, православного еврея русского, который им, церковникам русским, евреям — басмачам патриотическим, сказать посмел, что Христос сначала, а не помогалы церковные, не первосвященник Антихрист гондонный своих Христеночков Россию поедать неволящий. Ведь так бесовски все черти сделали, что кажется одна Россия-мать голубка вальдшнепа, сука, этого за обе щеки шамала. Не позволили еврею русскому русские евреи Иваны Жидовичи, жиды, сука, самые матерые, Россию ему любить любовию Христовой. А просто русские за тех и других, за мир между ними молились. Иоська у церковников безбожных властвовать учился. А надо бы у Бога, кали власть от Бога, сука. 
Она. Да че пиздеть-то, на хуй. Компьютер свезть в Совдепию нонче оченно приваристо. Сотни тыщ печатают ребята. 
Он. Тебе, блядь, про Бога, женщина! Ну не одним же черномазым компьютерами компьютерить да пизденки молочные русские в кабаках арбатских своими хуями грязными спидовыми без гондонов толочь, сука. На прошлой неделе у ЦУМа бибизьянка компьютер продавала, сука. Голову, на хуй, ножовкой в туалете кооперативном за двадцать копеек отпилили, в пизду, на супчик. Глянем, что ль, кассету видео: операцию-ампутацию позыркаем хирургическую? Сразу, мать, блядь, разогреешься.
Она. Приторная кассета — приелась, Венечка.
Он. Негритос-халява — лавы на горе русском намыть захотел. А хуюшки — без наркоза, псу, голову ему ампутировали. Им здесь обезьянам зеленым, в Парижу транссексуэля кооперативного совейского высшего качества мало — им, блядь, все в оригинале подай в совковом, сука. Подай так подай, на хуй!
Она. Не могу больше к неграм прикасаться — они так воняют, Венечка.
Он. Да их, Мань, в десяти шампунях фирменных мой керастазовых — их гниль негритосную нутряную хуй чем отмоешь, сука. Это они, мать, колбасу свиную тухлую человеческую едят кажный день божеский по пять раз в пять слоев, сука, чтобы хуй у них на наших Машек стоял, а срут только раз в месяц. Это у них с сотворения мира такие повадки сранья, мать, чтоб на бумаге туалетной экономию делать, сука, в валюте. Поэтому они такие и богатые в сравнении с долбоебами совейскими.
Она. Но ебутся же как хорошо, звери, на тебя в постели, гиганты, работают.
Он. Это у них такой наеб ебальный, Манька. На тебя работают капиталисты? Да тебя ж ебут, на хуй! Да, бля, если мясцу негритосскому дать денек в молоке полежать, отмочить — не так уж и воняет невыносимо, есть, сука, можно. (Нюхает еду на столе, морщится.) Не такую гадость едим, на хуй.
Она. Да где ты, бля, молока ша достанешь, еб твою?
Он. В цековском буфете, у бабушки, на хуй. В гондон пусть свой отливает и несет. А то я хуй ей негра больше кусочек поделюсь-отрежу. Помрет же с голода, в пизду, бабка — только квартиру, чую, и на том свете нам хуй оставит, старой закалки, блядь, коммисарша ебаная. Ее, блядь, могила хуй перестроит-переломает, на хуй. Вот ты, на хуй, молодец — ноги у негра крепко держишь, когда я ему бошку отпиливал на воскресенье, сука, белооблачно после субботы черной, пахоты совейской каторжной. Я не расист, Мань, но когда негр тебя по-совейски наегорить пытается... Приканал к нам на ночь ебаться. Сандвич транссексуальный ему за сто хранков пеки, сука. Это потому что он, жоржик, сука, узнал, что мы совейские нищие — нам и ста хранков жирно будет. Вот чей хуй надо было подшить к тебе, Манюшенька. Не догадались сразу. Как угря копченого, негра хуй захавали — как угря, сука, копченого, без косточек.
Она (поет).

Как на нашу на деревню 
Прилетели гуленьки. 
Прилететь-то прилетели, 
Улететь-то — хуеньки.