# # # # #

Мушиный танец звезд, на всё, на всё похожий. 
Безумная шумит сухих небес трава. 
И духа серебро во мне покрыто кожей 
несеребра.

На отмели времён, прижавшись к человеку, 
вселенная молчит, не кратная семи, 
а кратная его отчаянному бегу 
вдоль смерти искони.

Мы всё ещё бежим в продолговатом дыме 
дыханья своего по мякоти земной 
и падаем в неё такими молодыми, 
что просто — божемой.

Нас облегает снег, нас обретают воды, 
чужая память нас волочит по земле, 
мы падаем в костры невидимой свободы 
и ползаем в золе.

Нас настигает жизнь, когда мы умираем, 
и взглядом, и рукой мы раздвигаем смерть, 
и смотрим на себя, и безупречно таем, 
и продолжаем петь.

И рушится трава, и птицы исчезают, 
и дети голосят, и рушится трава, 
и духа серебро торжественно пылает 
в тисках несеребра.
 
 

# # # # #

Допустим, ты только что умер в прихожей, 
и пыль от падения тела границ 
луча, что проник из-за шторы, не может 
достичь, но достигнет. Красиво, без птиц,

за окнами воздух стоит удивлённый, 
захваченный взглядом твоим, что назад 
вернуться к тебе, отражённым от клёна 
в окне, не успеет, и всё-таки сжат

им воздух, но это недолго продлится:
твоё кареглазое зренье дрожать
без тонкой, почти золотой, роговицы
сумеет четыре мгновения — ждать

осталось немного. Большая природа 
глядит на добычу свою. Говорю:
не медли у входа, не медли у входа, 
не бойся — ты будешь сегодня в раю.

И всем, кто остался, оттуда помочь ты 
сумеешь, допустим, не голосом, не 
рукой, и не знаком, и даже не почтой, 
которая ночью приходит во сне,

но чем-нибудь сможешь — я знаю наверно... 
Ты всё-таки умер. И тайна твоя 
молчит над землёю, да так откровенно, 
что жить начинает от страха земля:

и звёзды шумят, как небесные травы, 
и вброд переходят своё молоко 
кормящие матери слева — направо, 
и детям за ними плывётся легко.
 
 

# # # # #

Девственниц в этом городе определишь по теням, 
оные окантованы иначе, чем у других 
женщин (учти коррекцию, действующую по дням 
пасмурным, менструальным — во-первых и во-вторых).

Жизнь в этом псевдогороде вышла из берегов 
и затопила поймы смерти, перемешав 
сроки своей селекции, и лёгкие стариков 
трутся о сизый воздух, который и так шершав.

Мать и дитя — две самовсасывающиеся 
воронки — выходят в город взаимну любовь справлять, 
бегают по аллеям, мужчину себе ища, 
и, наконец, ребёнок всепоглощает мать.

Снег переделан в воду (или — наоборот), 
плоские, точно в профиль Гоголь, стоят дожди, 
и, закрывая уши, но открывая рот, 
дольше детей и женщин жеманно живут вожди.

Знаешь, а бесконечность не бесконечна, как 
ей бы хотелось. Слушай, ты не такой глупец, 
чтобы не догадаться в ней обнаружить брак:
вместить она не умеет мысль, что придёт конец.

Похоть стоит как хохот. Страсть, отвернув лицо, 
превозмогая город, делает секс сырым. 
Невинный Сатурн не может проникнуть в своё кольцо — 
поклон фарисею Фрейду и пейсам его седым.

Тебе хорошо от страха. Страху легко с тобой... 
Море стоит за кадром стихотворенья, но 
отсвет его на город падает голубой, 
и город, переливаясь, изображает дно

этого моря. Море высохло за кормой 
текста, в седой пустыне город висит — мираж:
папа идёт по небу, глупый и молодой, 
кажется, в мятых брюках, даже сорочка та ж,

в которой он испугался жизни. Вокруг него —
высшая степень рабства, т. е. свобода, и 
если хочу чего-нибудь теперь я, то одного:
гл'азы мои не видят, уши мои глухи.
 
 

ИЗ ДНЕВНИКА

...Что с того, что ты в детстве боялся стоять в коридоре, 
возле старой кладовки, где страхи устроили джунгли, 
где шуршали не мыши, а фразы ужасных историй 
раздували свои неостывшие угли...

Ты прочёл мертвеца, сочинившего мёртвые книги. 
Он в тебя запускал глазенапы с портрета на вклейке:
как трактирный слуга — востронос и прилизан, интриги 
вероятный участник ценою в четыре копейки,

малоросский барчук, пролежавший неделю в горячке 
оттого, что сумел утопить беззащитную кошку, 
а потом в «Майской ночи» расчесывал эту болячку, 
колупая от кожи её золотистую крошку

и глотая, с собою борясь, чтоб не выпить чернила 
(эта явная ложь продиктована истиной, то есть — 
правда тут ни при чем); и дрожала височная жила, 
и вставала из гроба (опустим подробности) повесть.

...То сюжет украдёт, то поклёп наведёт на Россию, 
то с друзьями поделится тайнами полишинеля, 
то внезапно попробует выступить в роли мессии, 
дальше «Носа» не видя в своей богомерзкой «Шинели».

Мой товарищ Н. Б. называл его рыбой, во-первых:
сквозь прозрачные веки ему, я цитирую, «видно 
во все стороны света», во всех направлениях скверны, 
северея на север, югая на запад ехидно,

во-вторых: он икру, точно бисер, отстреливал в Риме, 
отсылая в Россию то письма, то главы романа, 
в-третьих: был хладнокровным и мёрзнул небритый, как иней, 
а в Иерусалиме скучал, что ни капли не странно,

а в-четвёртых, а в-пятых, в-шестых и в-седьмых: неизвестно, 
как он вырастил жабры для твёрдой воды подземельной. 
Как он их переплавил потом ради встречи небесной? — 
разговор, говоря не своими словами, отдельный.

И на этой строфе ты запнулся, запнулся на самой 
непонятной строфе, где фигляр становился монахом, 
перестав водевили записывать греческой драмой, 
а себя то и дело накачивать смехом и страхом.

Он за восемь часов до кончины потребовал, боже, 
принести ему лестницу (сделаем вид, что понятно 
для чего) и, уже испаряясь со смертного ложа, — 
«Умирать — это сладко», — шепнул недостаточно внятно.

Как живой — он мертвец, как живой — он из мёртвого клана, 
но как мёртвый — он выпущен белой голубкой из клетки. 
Это трудно понять через речи земного тумана, 
а ведь именно им продиктованы эти заметки.

Ты читаешь «Женитьбу», и медленным ростом щетины 
измеряется время на робком твоем подбородке, 
и встают пред тобою из воска, из пемзы, из глины 
постепенные люди страны изумительно кроткой.

(Обижают его: В. Розанов своей клоунадой, 
гимназист Мережковский ругает с трёхспальной постели, 
некто А. Королев, про которого, впрочем, не надо, 
потому что тухлятины мы без него переели.)

Соплеменник худой, он живет на холодном Плутоне, 
но однажды достиг длинным зрением красного Марса, 
за которым кружится в своем орбитальном загоне 
та планета, где он с мертвецами играл не напрасно.

Темнота в темноте озирается корпускулярным 
и рассеянным светом, и тужится быть некромешной, 
и летает Земля, говоря языком популярным, 
возле ярости Бога...
 
 

# # # # #

Он не ревнует, а тебя влечёт 
в любое плаванье накопленная влага:
о хрупкая китайская бумага, 
о муравьиный мёд.

Мужчина — это женщина, когда 
она перестаёт любить мужчину — 
ты расшифруешь эту чертовщину, 
пока течёт недлинная вода?

Он женщина, он ощущает грудь 
и раздвигает медленные ноги, 
ты в тот момент нагнулась на пороге 
на босоножке пряжку застегнуть.

Вы то, что превращается в себя:
безумие — делить на половины 
движение уже невинной глины 
в хрустящем полотне огня.

Ты плаваешь в мужчине, он плывет 
в тебе одной, и, зарываясь в воду, 
вы всё до капли возвратите роду, 
пока он вас из двух сосудов пьёт.

Мужчина существует только там, 
где женщина научена мужчиной 
не быть одно мгновение, — причины 
иные нынче нам не по зубам.

Я говорю: ты отплываешь плыть, 
а он за локоть укусил разлуку, 
вам вброд не перейти такую муку, 
которой, может быть, не может быть.

Попробуй сделать осень из седых 
волос, тобою найденных в комоде, 
во-первых: это нравится природе, 
и вы умрёте — это во-вторых...

Останется не зрение, а слух 
и подземельной музыки круженье, 
когда с земли исчезнет отраженье, 
что было вам дано одно на двух.

О, воробья смешное молоко, 
о, сахарин на крыльях махаона, 
о, ваша тень, когда во время оно 
вы в кислороде плавились легко.

Всё наново начнется через сто 
осыпанных ресниц большого неба, 
и вы, начало будущего хлеба, 
с нуля произнесёте фразу: «О,

оставь меня, безгубая Лилит, 
возьми обратно пенис и вагину 
и отпусти меня в слепую глину, 
где я живу, а глина сладко спит».
 
 

ЕЙ СНИЛАСЬ СОБСТВЕННАЯ КРОВЬ

«Летали брови без лица, 
порхали мокрые ресницы 
умерших женщин...» — до конца 
июля это всем приснится.

Ей снилась собственная кровь 
скорее плоской, а не красной, 
ей снилась собственная кровь 
не ситцевой и не атласной.

Ей снилось: кровь её висит 
на длинной бельевой (не скажем:
верёвке) и почти кипит, 
вернее — закипает. Важным

мне кажется её наклон 
в горизонтальную тряпичность, 
+ ветер с четырёх сторон, 
четырежды асимметричный

пространству ветреного сна, 
которое назвать пространством 
нелепо, ибо так странна 
сия страна непостоянства.

Ей снилась кровь как простыня, 
хрустящая с мороза, даже 
преувеличивая, я 
преуменьшаю сон. Прикажем

ему окончиться в стихах,
но он возникнет за стихами...
Ей снилась кровь (читайте — прах,
читайте — страх) — читайте сами.

Ей снилась кровь, она могла, 
но не сумела стать любовью, 
и женщина изнемогла
изогнутой над кровью бровью.

Возобновляющийся взгляд 
вернулся к ней, и кровь вскипела. 
Она двенадцать раз подряд 
пыталась возвернуться в тело.

Она проснётся никогда, 
точнее: никогда проснётся, 
и сильно красная вода 
над ней сомкнётся.
 
 

# # # # #

Это жаркое лето, которое станет зимой, 
беспардонно озвучило наше с тобою молчанье. 
Голоса, улетая на юг, где назойливый зной 
их давно ожидает, останутся с нами случайно.

Прибывает вода, прибывает большая вода, 
скоро выйдут дожди разгибать свои жидкие спины. 
Ты, наверное, скоро умрёшь, но не бойся, когда 
это станет фрагментом почти очевидной картины.

Ты, наверное, скоро умрёшь, я умру за тобой 
через (странно подумать) четырнадцать лет или восемь, 
и огромная память, покрытая страшной водой, 
воплотится — теперь уже точно — в последнюю осень.

Будут хлопать, взрываясь, комки пролетающих птиц, 
отменив перспективу, себя горизонт поломает, 
и границами станет отсутствие всяких границ, 
и не станет тебя, потому что возьмёт и не станет.

Ты красиво умрёшь, ты умрёшь у меня на руках, 
или нет — ты умрёшь на руках у другого мужчины, 
это он будет пить твой с лица истекающий страх 
три мгновения до и мгновение после кончины.

Треск лесной паутины... по-моему, именно он 
воплотится в хрипение свечек в побеленном храме, 
где какие-то деньги шуршать не устанут вдогон 
мимолётным молитвам, которые будут словами.

Будут камни лежать; их под кожей солёная плоть — 
кристаллический воздух для духов подземного горя, 
оным, видимо, нравится каменный воздух молоть, 
выдыхая остатки в пустыни песочного моря.

И не зная, зачем это всё я тебе говорю,
я тебе это всё говорю как нельзя осторожно,
потому что умрёшь, потому что я песню пою,
потому что нельзя это петь, но не петь невозможно.

Я смотрю тебе в спину, которая движется вдоль 
засекреченной улицы в сторону грязного рынка:
между тонких лопаток твоих начинается соль, 
поясню — продолжая нетвёрдую нежность затылка,

ты идёшь не быстрее, чем я ухожу от тебя, 
ты идёшь, отбиваясь ногами от собственной тени, 
ты идёшь по границе уже неземного огня, 
напрягая колени...
 
 

# # # # #

С хрустом сбросили листья осины, 
ты вдогонку им сбросишь ресницы — 
это с виду не очень красиво 
и тем более, кажется, снится.

Ты направилась к низенькой роще, 
где умрёшь без помарок — вчистую, 
и, возможно, я только на ощупь 
отыщу твою память пустую.

Приближаясь к последней разлуке, 
увлажняясь, ты станешь манерной, 
и твои незаметные руки 
белоснежной покроются скверной.

Разделившись на две половины, 
ты в другую уйдёшь половину, 
и останутся катыши глины 
вместо тела валяться невинно.

Несолёная и никакая, 
не гусиной одетая кожей, 
ты, сама над собою взлетая, 
непрозрачной покроешься дрожью...