Так уж получилось, что имперская экспансия России на юг практически совпала с эпохой, классической для русского искусства Нового времени. Русская культура связана с нерусским югом кровно, органически. Крым и Кавказ — это не только материал, экзотический фон для романтических сюжетов, это часть русской культуры, ее важнейшая мифологема. Сразу оговорюсь: тема "Россия и юг" затрагивается здесь только в культурологическом аспекте. Имперской политике и многочисленным преступлениям России (как царской, так и большевистской) на юге, конечно, не может быть оправдания. Но факт остается фактом: с югом мы сроднились духовно, эстетически, и то, что ныне Крым и большая часть Кавказа опять заграница, дела не меняет.

Понятно, что Крым и Кавказ существуют в русской культуре по-разному. Разгромив Крымское ханство, Россия фактически уничтожила местную мусульманскую культуру, не давала поднять ей голову, завершив дело сталинским выселением крымских татар. Русские поэты и художники воспринимали Крым как музей, полный материальных свидетельств погибших цивилизаций, к которым нынешние "полудикие" обитатели полуострова не имеют никакого отношения. На Кавказе все было по-другому. Жизнь там кипела, горцы не покорялись, и с местными культурами постоянно шел более-менее равноправный и взаимообогащающий диалог. В Крыму тоже возник диалог, но диалог с музеем, с его мертвыми экспонатами, которые ожили и заговорили по-русски.

Экспонатов, впрочем, поначалу было не так много: ханский дворец, генуэзские башни, загадочные пещерные города. Античность еще не раскопана. Но даже если бы античности в Крыму вообще не оказалось, ее бы обязательно придумали. Русской культуре это было жизненно необходимо. Здесь придется сделать небольшое отступление и коснуться такой щекотливой и многотрудной темы, как "Восток — Запад". Средиземноморский ареал — колыбель европейской культуры. Европа получила античность как бы по прямому наследству. Не последнюю роль в этом играло и чисто географическое положение (еще Марк Твен задавал вопрос на засыпку: почему Ренессанс было решено проводить в Италии?). Христианский Восток, прямой наследник Византии, второго, не первого Рима, — периферия и в чем-то антагонист этого мира. Антагонист, комплексующий по поводу своей провинциальности и одновременно самоутверждающийся за ее счет ("Да, скифы мы..." и т.д. и т.п.). Это постоянный эмоциональный фон развития русской культуры. Россия начала европеизироваться слишком поздно, чтобы получить средиземноморские древности по прямому наследству, и, все же принадлежа Европе, слишком рано, чтобы успеть выработать эндемичный менталитет, способный уживаться с технической цивилизацией европейского типа (как в Японии). Отсюда неистребимая ностальгия по Средиземноморью, жажда прорваться в прямые наследники, избавиться от комплексов.

Крым, северное Причерноморье предоставили русской культуре такую возможность. В культурологическом смысле выход к Черному морю оказался не менее важным, чем выход к Балтике. Исторически северное Причерноморье — глухая провинция античности, античная Сибирь, серьезной роли в самой средиземноморской культуре никогда не игравшая и знаменитая разве что только ссылкой Овидия. Культурологически Крым — российская Эллада, материальное воплощение Средиземноморья для России и реализация мечты о прямом наследовании античности. Ссыльный Пушкин принял лиру из рук ссыльного Овидия. Только так это могло восприниматься современниками и самим Пушкиным: "Здесь, оживив тобой мечты воображенья, я повторил твои, Овидий, песнопенья..."

Крым для России, как и Петербург (тоже важнейшая мифологема русской культуры),— эстетическое окно в Европу. Но если Петербург, европейская столица, — окно в Новое время, то Крым — в античность, в европейскую классику. И неважно, что известные тогда крымские памятники относились в лучшем случае к средневековью. Сама средиземноморская природа, Черное море — античный Понт, скалы и волны были такими памятниками, с ними возникал культурный диалог.

Крым — музей, место для путешествий, сюда приезжают и уезжают, увозя впечатления и воспоминания, сюда всегда хочется вернуться, даже из Элизиума, потому что настоящий Элизиум — здесь:

Так, если удаляться можно 
Оттоль, где вечный свет горит, 
Где счастье вечно, непреложно, 
Мой дух к Юрзуфу прилетит.

"На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!" — уже не элегически воскликнет Мандельштам, всерьез, не как Пушкин, лишенный "морей, разбега и разлета". Это не Средиземное море, которое Мандельштам видел в Венеции (хотя стихи о Венеции тоже написаны в Крыму!), а именно Черное, родное, коктебельское, там, где "золотистого меда струя из бутылки текла". Любовь к Крыму, к теплому морю по мере загустевания крымской ноосферы — за счет уже собственно русской культуры — становится все острее, потребность в возвращении — все насущней. Для Пушкина Крым просто Элизиум, в котором маячат тени Овидия и Одиссея, для Мандельштама тут уже и сам Пушкин — "вчерашнее солнце", и Толстой, и коктебельская веселая компания времен "бессонницы-Гомер-тугие-паруса" и многое-многое другое.

Музейно-трепетное отношение к Крыму, впрочем, всегда соседствовало с курортно-развлекательным прагматизмом. Российским сознанием Крым воспринимался как красивая игрушка, отсюда все эти игрушечные памятники колониальной архитектуры — от Воронцовского дворца до Ласточкина гнезда. В Крыму, в общем-то, не жили — здесь отдыхали: пили вино и веселились. Нравы петербургской богемы, привитые Волошиным коктебельскому берегу, как нельзя лучше соответствовали курортной атмосфере: вот уж где дионисийству было раздолье! Но, конечно, дело не только в отдыхе. Здесь, в Коктебеле с волошинским профилем на карадагской стене, для многих, и в первую очередь для самого Волошина, по-настоящему материализовалось мифологическое пространство русского модернизма (русский реализм всегда больше любил благоустроенную Ялту), его языческие наклонности и культуроцентристский пафос:

Доселе грезят берега мои 
Смоленые ахейские ладьи...
...
Сарматский меч и скифская стрела, 
Ольвийский герб, слезница из стекла, 
Татарский глет зеленовато-бусый
Соседствует с венецианской бусой.
А в кладке стен кордонного поста 
Среди булыжников оцепенели 
Узорная турецкая плита 
И угол византийской капители.

Волошин сознательно стал одним из экспонатов крымского курорта-музея и даже написал соответствующие поэтические путеводители по своему "Дому поэта" и коктебельским туристским маршрутам. В результате Волошин — самая популярная в массовом сознании часть крымской мифологемы, а Коктебель — самый модный на крымском берегу интеллигентский курорт. Приезжать сюда, чтить память полузапрещенного поэта — все это воспринималось как интеллигентская фронда, сильно, впрочем, ослабленная тем, что советская власть, предполагая подобное развитие событий, предусмотрительно выстроила здесь свой "Дом творчества", как бы продолжая дело Волошина, но уже по-правильному, без всяких там идеалистических загибов.

Как бы то ни было, традиция курортных творческих "тусовок" идет, конечно, от Волошина. В 30-х годах, правда, со всеми "тусовками" было покончено. При Сталине Крым, по-видимому, был доступен только для советской номенклатуры (не в последнюю очередь именно писательской: советские писатели, как известно, очень всю эту красоту любили и обожали). Зато с хрущевской оттепели начался курортный бум, и уже совсем не только творчески-элитарный. Из фильма "Три плюс два" народ узнал, что он давно уже — и совершенно "неорганизованно", не в "здравницах", а просто на пляже, в палатках — отдыхает в Судаке и Новом Свете. Народ поверил. Больше уже полупустых пляжей в Крыму не видели. Впрочем, пляжи заполнились бы и без помощи фильма. Ездить, кроме как в Крым и на Кавказ, все равно было некуда — у всех остальных теплых берегов земного шара щерилась акула империализма.

Народ сразу разделился на тех, кто отдыхает на Кавказе, и тех, кто отдыхает в Крыму. Кавказ был подороже, и публика там оказалась поскучнее. Крым всегда был демократичней, молодежной. Респектабельные поклонники Гагр, прямо скажем, просчитались: сейчас там можно отдыхать разве что в танке (надеюсь, читатель простит мне постыдное злорадство крымского патриота: видит Бог, войны на райских берегах развязывают отнюдь не курортники).

Мотив Элизиума, неизбежного возвращения, уходит из литературы в жизнь и наполняется новым специфическим содержанием. Жить и работать все были обязаны по-советски. А вот отдыхать по-советски всех не заставишь. Несоветский отдых назывался "диким", "неорганизованные" курортники без профсоюзных путевок — "дикарями". Но как ни трудились мастера советской сатиры и юмора над этой темой, ничего с "диким" отдыхом поделать было невозможно. "Хрустальных дворцов на курьих ножках" не хватало и приходилось мириться — о ужас! — с частным сектором. Только здесь, на берегу, официально разрешалось сдавать жилье. Что это за жилье — разговор особый, но никакие трудности действительно "дикого" быта убежденного "дикаря" не отпугивали. Да разве можно запугать советского человека барак-сараем и выгребной ямой? А жизнь здесь, среди этих красот, казалась райской, даже несмотря на явственно ощутимый запах сортира.

Дело, конечно, не в самих красотах, а в том, что они навсегда связывались в сознании с райским чувством СВОБОДЫ. Советский человек, оказываясь здесь, выпадал из системы и переставал быть советским. Происходило это раз в год, и контраст, конечно, был потрясающим: серые городские будни, служба от звонка до звонка, беспросветный быт, а здесь — море, солнце, горы; все ослепительно ярко, все страшно сконцентрированно: краски, впечатления, чувства. Месяц стоил года. Многие так и жили: от отпуска до отпуска. Жили мечтой — летом поехать в Крым. Люди превращались в настоящих фанатиков тех мест, куда они приезжали отдыхать (а ездили обычно в одно и то же место: эти камни, эти горы, этот ландшафт сразу становились частью души, и сюда возвращались, как на родину).

Помню, как в начале 80-х меня поразил один московский фанатик Гурзуфа. Я познакомился с ним в Гурзуфе, и уже там он произвел на меня впечатление своим почти религиозным отношением к морю, к горам, к самому довольно-таки противному поселку Гурзуф. У него каждый камень на берегу был священным, связанным с каким-то воспоминанием. Все тридцать дней своего отпуска (24 рабочих дня плюс отгулы, чтобы подгадать начало отпуска на пятницу, а выход на работу — на понедельник) он пребывал в восторге, бегал из компании в компанию, почти не спал. Отъезд был трагедией, весьма театрально разыгранной в окружении толпы знакомых. Потом, поздней осенью, этот человек, не выдержав смертной московской тоски, улетел в Гурзуф на два дня, на выходные для того, чтобы, как он сам выражался, "поцеловать море в незагорелые места". Меня это просто потрясло. Поездка стоила месячной зарплаты — и все только ради того, чтобы поклониться любимым местам (даже не искупаться — море-то уже холодное)! Наверное, тот парень даже не знал, что таким же, как он, поклонником Гурзуфа был сам Александр Сергеевич Пушкин, а если бы узнал — не удивился.

Потом и я стал фанатиком, правда, не Гурзуфа, а поселка Уютное, что под Генуэзской крепостью, на дороге от Судака в Новый Свет. Я ужасный патриот, и никто меня не убедит, что на земле есть места краше пяти километров дороги от Уютного до Нового Света, самого Нового Света, его бухт и скал Рая и Ада. Наверное, все это очень по-совковому: "Люблю свою бедную землю, оттого что иной не видал". Может быть, новое поколение выберет Канарские острова, не знаю. Знаю только, что для шестидесятников и последующих по крайней мере двух поколений Крым -- земля особенная (не случайно же появился "Остров Крым", да и вообще крымский пласт есть в творчестве очень многих авторов тех лет). Те, кому это было нужно, получали здесь средиземноморскую эстетическую подпитку, точно так же, как и классики. Я сам, помнится, стоял над только что раскопанным византийским фундаментом на мысу справа от горы Болван, держал в руке черепок амфоры и с дурацким видом декламировал (почему-то Бунина, так тогда совпало): "Через века найду в пустой могиле твой крест серебряный, и вновь, вновь оживет мечта о древней были, моя неутоленная любовь..."

Боспорский форум мне интересен прежде всего как продолжение и развитие именно этих традиций интимного творческого общения с крымской землей, землей, обладающей необычайно сильной для человека русской культуры духовной заряженное -тью. Я думаю, тут все пойдет на пользу: и придуманная Сидом "тавриология" с мифопоэтической философией В. Микушевича в качестве "единственно верного учения" и "позитивным мифотворчеством" в качестве методологической основы, и серьезные доклады по истории Крыма, и разговор о проблемах современного искусства, и художественные акции. Любая творческая активность приветствуется. Хотелось бы только, чтобы мифотворческая игра не превращалась в самоцель, и контекст оставался максимально широким (но, конечно, всегда конкретным и ясно осознаваемым). Я понимаю, что продолжения может и не последовать (капитализм, блин), но знаю, что абсолютно пока совковый Крым никак нельзя бросать на произвол судьбы. Надо заставить работать могучую ноосферу древней земли. Боспорский форум только первый шаг в этом направлении. Хотелось бы чего-нибудь не столь мимолетного, хотя бы и за свои деньги. Хотелось бы иметь возможность летом жить и работать в Крыму, общаясь с себе подобными. Что-то, в конце концов, должно быть создано помимо унылого совписовского заведения в Коктебеле.

P.S. Средиземноморской Академии предлагаю обсудить следующую тему: как бы нам отблагодарить крымско-татарский народ за спасение художника Бойса?
 

"Возможность понимания" (несколько слов о салоне "Классики ХХ века")
"Визуальность в современной поэзии: минимализм и максимализм"
"Социальный заказ"
"Имена предметов" (о М. Соковнине)
"А профессоров, полагаю, надо вешать" Антология новейшей русской поэзии "У Голубой Лагуны" Константина Кузьминского