"Каждый взмах его кисти - сокровище. Художники такого масштаба рождаются раз в столетие", - говорил об Анатолии Звереве Роберт Фальк. "Лучший русский рисовальщик", - отзывался о нем Пикассо.

Вся жизнь Анатолия Зверева - легенда. Родился в Москве в простой многодетной семье. Еще мальчуганом поражал своими рисунками руководителей изокружка. Формального художественного образования не получил. Поступив в Художественное училище им. 1905 года, через несколько месяцев был отчислен "из-за внешнего вида". Жил одним днем, не заботясь о материальном благополучии. Работы продавал за гроши, а еще чаще -просто дарил. Преследуемый властями "за тунеядство", вел скитальческий образ жизни, находя приют у друзей и знакомых.

Те, кто знал Зверева, не могли без волнения наблюдать за его работой. Писал он неистово, создавая порой десятки акварелей и гуашей в день.

Зверев и незаурядный, оригинальный поэт. "Поэзия должна быть неожиданной", - утверждал он. "И в стихах его, как и в картинах случались такие неожиданные повороты, такие неожиданные ходы, которые и выдают гения", - писал о нем Андрей Амальрик ("Записки диссидента", ARDIS 1982).

В Москве художник был известен лишь в узких кругах. Его картины покупали артисты, дипломаты, писатели, ученые. Кто-то считал его гением, кто-то юродивым, но время все расставило по своим местам. Сегодня работы Зверева - в крупнейших галереях мира.

Анатолия Зверева не стало 19 декабря 1986 года. Ни одна советская газета не упомянула об уходе художника, но весть об этом стремительно облетела всю Москву. На его отпевании и похоронах собралось более тысячи человек. УХОД Анатолия Зверева оплакивали не только в Москве. Его память чтили в Париже, Нью-Йорке, Лондоне, Мюнхене...
 

АНАТОЛИЙ ТИМОФЕЕВИЧ ЗВЕРЕВ
АВТОБИОГРАФИЯ

Свободно Искусство - скована Жизнь. 
Лансере 

Посвящается тебе, Тибету.

Год моего рождения - 1931, день рождения - 3 ноября.

Отец - инвалид гражданской войны, мать - рабочая. Сестер я почти не знал. Помню, кажется, (из умерших) лишь двух - Зину (первую) и Верочку. Две сестры, кажется, живы и по сей день: одна из них - старше меня на четыре года, другая - младше на столько же лет.

Я случайно (или неслучайно) стал художником, учителем я избрал себе Леонардо да Винчи, читая коего, нашел много себе близкого (если, конечно, верить напечатанному в переводах этого гения).

Когда я читал трактаты оного - уже теперь моего друга, - был поражен одинаковости в выражении мыслей наших.

Будучи в положении несчастного и "неуклепаго" в обществе в целом, я обрел великое счастье еще и еще раз делиться впечатлением по жизни искусства, по его трактату о живописи.

В это приблизительно время образование мое "зиждилось" на том, что мне было более всего присуще или приемлемо для меня (быть может, исключительно только - самому себе). Другими словами, - что легче всего давалось, ибо я рос болезненным и слабым.

Учился очень неровно и имел оценки всякие: по отдельным предметам или, скажем - "отлично", или, контрастное "два".

Впоследствии мне удалось каким-то образом окончить семилетку и получить неполное среднее образование, чем я и гордился перед самим собою кажется более, нежели перед другими, меня окружающими друзьями и приятелями.

Детство, в основном, проходило дико (или сумбурно), и поэтому весьма трудно об этом что-либо путное хотя бы "обозначить"...

Желаний почти что никаких, кажется, не было... Что же касается искусства рисования вообще-то можно лишь заметить тут следующее: художником я не мечтал быть... Но очень часто хотелось и "мечталось", чтобы брат (троюродный) каждый раз, когда ему удавалось появиться у нас еще до войны, рисовал мне всегда коня.

У нас в комнате висел на стене "лубок" -картина, на которую я засматривался - и даже, кажется, пытался по-своему сделать "копию", то-есть как бы нарисовать то же самое.

Конечно, у меня в то время были цветные, наверное, карандаши: и, кажется, были шашки, в которые я всегда мечтал научиться играть (впоследствии эти шашки стали связующим звеном моего "неуклепаго", - выражаясь, так сказать, деревенскими словами, - существования).

Весьма часто просил рисовать мне что-либо и отца, на что тот охотно соглашался, хотя (по всей вероятности) рисование ему не удавалось, несмотря на "лиричность" личности; и лишь из желания угодить мне, ему удавалось нарисовать всегда лишь одно и то же: голову какого-то мифического старика в профиль... 

Тем не менее рисование у меня, видимо, удавалось - и, впоследствии, оно так или иначе "прижилось"... сначала, "на пятом году" моей "жисти" - портрет Сталина.

Затем, когда был в пионерском лагере, - не стесняясь, могу сказать (хотя и задним числом уже) - "создал шедевр" своего искусства на удивление руководителя кружка (а не кружки!) - "Чайная роза" (или "Шиповник"). А когда мне было пять лет (еще до вышеупомянутого случая) изобразил "уличное движение", по памяти, в участке избирательном, где тогда еще - до войны - детям за столиками выдавались цветные карандаши и листы бумаги для рисования. Тогда в Москве было мало - относительно мало - людей, да и Москва была не очень уж обширна, не то, что ныне. И на выборы тогда шли родители с детьми под гармошку (и под песни, и с плясками) по улице, как на праздник - голосовать.

Что касается дальнейшего моего рисования - началась Отечественная (или как ее еще называют, - "Великая") война, - когда стали всех эвакуировать, кого куда...

Я вместе с двумя сестрами, отцом и матерью оказался в Тамбовской области (или губернии).

Я не стану тут распространяться как "хорошо" или "плохо", и как долго или быстро добрались мы на товарном поезде до места назначения: отмечу лишь то, что действительно касается тут вопроса о дальнейшем "рисовании"... Конечно же рисования никакого не было, да наверное, и не могло бы, кажется, и быть: "суета сует" и всяческая, так сказать, суета.

Отец очень много и "пространно" рассказывал мне все - "что к чему", "где рожь, где пшеница"; "где овес - какой хаос" и так далее и тому подобное - подробное. Затем, простудившись и жестоко отморозив себе ноги, заболел и - скончался на сорок третьем "ходу" своей печальной жизни, на Новый год... января в пять утра.

Естественно, было печально все это...

Затем я болел так называемой "слепотой куриной", а потом засорил глаза известью и мелом с потолка избы, чисто случайно - и это тоже, кажется, было моим несчастьем...

"Деревня" (то есть, "деревенская жизнь) мне нравилась и не нравилась одновременно, что-то нравилось и что-то нет.

Что касается "живописности" родного края моих, так сказать "родителей" - то, конечно, вне сомнения - изумление: луга... разлив... весенний гул с полей бегущих с грохотом и шумом тающих снегов, ревущих рано поутру подобно волнам... И все-все остальное: что лето, что зима с заносами; сугробы до проводов от телеграфных столбов, когда через сени изб еле вылезали люди, чтобы разгрести снег у труб и у выхода, у окон.

Ну, в общем, конечно, все это очень интересно... А летом - и жара, и зной, и грозы страшные временами. Река, и речки, и озера... И прочее все остальное тож.

А время шло: и шла еще война...

В Москве, когда мы прибыли по окончании войны, люди жили еще по карточкам - "талонам", на-пайке, в нужде, как говорится, и так далее... Так что к воспоминаниям о "пайках" и каких-то "карточках" - стоит ли обращаться лишний раз.

А рисование продолжалось из-за случайностей, которые порождали такие парадоксы: например, "рисование" из газеты "Советский спорт" - "острые моменты у ворот московского "Спартака". В моем альбомчике появились рисунки черной тушью пером, исполненные мной впервые после такого длительного перерыва во время войны, то есть после пятилетнего срока: а именно - в сорок пятом - сорок шестом году...

Затем - рисование, живопись, лепка, занятия гравюрой по линолеуму, выжигание по дереву в двух парках: "Сокольники" и "Измайлово", в их детских городках. Затем - в двух домах пионеров... Потом (тоже случайно) учился и закончил Художественное ремесленное училище (два года). Ну и... хотя и "мимолетно", понемногу, что называется, посещал иногда кое-какие студии "для взрослых"; и даже, быть может, мог бы "подзастрять" в училище художественной школы, в одной из школ, которая находилась на Сретенке (училище под названием, кажется, "1905 года"). Но в этом училище я пробыл очень мало. С первого курса был уволен из-за... "внешнего вида". Мое плохое материальное положение решило исход моего там пребывания.

Затем работал художником в парке "Сокольники" (кстати, после окончания ХРУ - художественного ремесленного училища), работать приходилось, в основном, маляром.

В принципе, - что касается "всего прочего основного", - почти не интересно и лишнее...

Всюду мне "не везло": но рисование и живопись - остались неизменным занятием почти по сей день...

К современным художникам, мне знакомым, отношусь, кажется, с уважением за их доброту между собой... хотя положение вещей вообще не дает возможности считать всех счастливыми. Хотя иногда (или почему-то) "со стороны смотрящие" уже заведомо "признают" за счастье называться "художником". Я лично себя пока не умею считать "счастливым", - в особенности, когда я наталкиваюсь на грубость своей собственной судьбы, на "невезенье" в чем-то и, в особенности, когда что-то болит в непогоду.

К художникам вообще считаю нужным относиться с уважением при условии, если последние - не слишком "в чем-то" жадны, завистливы, плуты, злы и прочее. Прочие в чем-то плохи там, где мне лично как-то не нравятся и так далее...

Наиболее интересные живописцы - разумеется те, которые могут более других остановить взор на своих полотнах и не утомляют "ненужностью" своих "затей", как в технике, так и в своей тематике: Ван Гог, Рембрандт, Рубенс, мой учитель - Леонардо да Винчи, Веласкес, Гойя, Ван Дейк, Рафаэль, Саврасов, Врубель, Рублев, Васильев, Ге, Кипренский, Иванов, Малевич, Кандинский, Боттичелли, Добиньи, Серов, Брюллов, Гоген, Констебль и многие другие, коих по фамилии я не знаю или просто не припоминаю...

Что касается художников-сверстников" -из современных (из так называемых "авангардистов"), лучшими являются все из ныне живущих - потому, что у всех есть будущее, настоящее или - хотя бы - "прошедшее" и т. д. и т. п.

Желаю счастливого всем художникам "плавания" и попутного ветра в творчестве. "Плыви мой челн по волнам".

Желаю здоровья, коли таковое найдется.

Аминь.

(1985 г.)
 

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

Познакомил меня со Зверевым в 1976 году художник Лев Рыжов. Как-то позвонил по телефону и сказал, что через час-другой зайдет со своим другом. И вот, открываю дверь. Они. Незнакомец представляется: "Христофор Колумб". В руке у Христофора раздутая какими-то нескончаемыми свертками авоська. Через прорванную бумагу одного из них проглядывает большая рыбья голова. Облачен он сразу в две рубашки и обе - швом наружу. Уже сталкиваясь в среде художников с этой странной модой, спрашиваю: "Скажите, а вы случайно не ученик Василия Яковлевича Ситникова?" В ответ слышу: "У художников, детка, очень нежная кожа, и швы ее сильно трут, вот потому так и ношу". Садимся за стол. Пока жарится принесенная рыба, разливаю суп. Зверев смотрит на свою тарелку подозрительно, потом медленно встает из-за стола и резким движением выплескивает ее в раковину. Недоумевая, наливаю вторую, но участь ее та же. Чувствую, что он за мной наблюдает, - как отреагирую. Ну что ж, думаю, игра так игра - и наливаю третью, четвертую... но все опять - в раковину. Наконец, не выдерживаю. "Послушайте, - говорю. - В кастрюле почти ничего не осталось. Может быть, вы съедите хоть одну тарелку?" И наконец Зверев милостиво уступает.

А потом - игра в шашки, в поддавки. Фигур на доске не хватает, и недостающие Зверев заменяет крышками от принесенного им пива. Выигрываю партию, от чего его охватывает гнев. От неожиданности я чуть не плачу. И вот тогда он просит бумагу, кисти, краски и за несколько минут пишет мой портрет. Он выплескивает на бумагу целый таз воды, молниеносно замешивает на ней кистями выдавленную из тюбиков краску, резко прочерчивает кухонным ножом какие-то линии, и вот портрет готов, и он - замечательный.

# # #

Зверев писал всем, что попадалось под руку. Помню, как на квартире у одного художника он взял с тарелки кусок нарезанной свеклы и на удивление присутствующим сделал им одной линией с кого-то великолепный набросок. Посмотрев на него, Зверев иронично хмыкнул: "Похож". Что тут началось! Многим, даже ни разу не державшим кисть в руке, тут же захотелось рисовать. Хозяин дома еле успевал снабжать желающих бумагой. Через несколько минут кухня, где все сидели, превратилась в студию.

# # #

Что бы ни делал Зверев - рисовал, писал экспромтом стихи или играл на рояле, чему он никогда не учился, - собою просто заражал и, находясь в привычной для себя обстановке, всегда был в центре внимания. Он не мог обходиться без людей, и тяга его к ним была вызвана не просто бегством от одиночества, но и необыкновенной душевной щедростью, артистизмом, которые необходимо ему было как-то реализовать, выплеснуть.

# # #

Через Зверева я познакомилась с вдовой поэта Николая Асеева - Оксаной Михайловной. Она меня сразу покорила, особенно своим нежным, терпимым, почти материнским к нему отношением. В ее доме Толя мог позволить себе и разгуляться, зная наперед, что здесь ему все простят. Например, несет он из кухни полную кастрюлю горячего компота. Вдруг делает вид, что обжигает руки, и - весь компот на полу, на ковре. У Зверева притворно виноватый вид, а Оксана Михайловна сердится не больше минуты.

Вспоминаю, как одна московская коллекционерша, хорошо знавшая Зверева, как-то про него сказала: "Отыгрывается на тех, кто его любит".

Зверев, любивший писать экспромтом стихи, очень многие из них посвятил Оксане Михайловне. Вот один из них:

Упавший лист (златою-непогодою);
- Я - негодую - и - томлюсь душой - своей;
- Что - вам - угодно?.. - лист спросил - Дубовый, - 
и я ответил: "Думаю... о - Ней!"
Лучшее - это: ...ветер и - "зной",
Что - "со-мною"... в цвете - "сини";..
Это листья-осенние... "наперебой";..
Песнь поют "Есенина"...
Про Асееву - Оксану - весеннюю,
Что лежит "сырой - травой",..
И "не отравой" - дерева-Зверева"; -

- Поймите меня правильно, - как-то сказала она. - Я понимаю, конечно, что у вашего поколения такое обращение принято, но я-то действительно женщина преклонных лет!

Передаю ее слова Толе. На следующий день Асеева, заливаясь своим звонким молодым смехом, сообщает:

Только что звонил Анатоль и спросил: "Старик, ты не одолжишь мне рубля три на пиво?"

Зверев любил рассказывать ей о своих знакомых, да и о себе самом самые невероятные истории, и наивно-доверчивая Оксана Михайловна всему верила. Как-то она сама мне позвонила.

- Деточка, - слышу в трубке ее голос. - Как же это могло случиться, как вы себя чувствуете?

Ничего не понимая, спрашиваю:

- А что, собственно, случилось?

- Да как же! Вчера заходил Толечка и рассказывал: "Слушай, иду я по улице Горького и встречаю Наташку. Приспичило ей газировки выпить, а стаканы из автомата растащили, конечно. Опустила она три копейки в автомат, голову прямо внутрь сунула, а вытащить обратно не может, голова-то большая. Народищу собралось... Милиция..."

В своих проявлениях Зверев был непредсказуем. Привела я как-то к Асеевой посмотреть на его шедевры своих знакомых - почтенную семейную пару. У Оксаны Михайловны - Толя. Она, торопясь уйти на некоторое время к своей сестре, художнице Марии Синяковой, строго-настрого наказывает денег ему не выдавать, как бы ни просил. Как только захлопывается за нею дверь, Зверев, хитро сощурив глаза, начинает взывать к милосердию: "Детули, ну хоть бы по ко-пе-е-ечке..." Посетители ерзают, у них на визит не больше часа времени. Незаметно для Зверева договариваемся ему уступить, но так, чтобы на желаемое не хватило. Набираем со скрипом какую-то сумму. Толя сразу успокаивается. Неторопливым движением он запускает руку в карман пиджака и, вынув из него пачку десятирублевок, начинает смачно отсчитывать: одна, две, три, четыре... Потом, обращаясь к гостю, командует: "Ну, ты, ослиная морда, быстро за коньяком. Три бутылки! Гав!"
Все происходит так неожиданно, и глаза Зверева так уморительно по-детски задиристы, что "Ослиная морда" и не думает обижаться. Сокрушенно разведя руками, гость берет деньги и, как под гипнозом, выплывает из квартиры. И вот коньяк на столе. Вредно позыркивая на нас глазами, Толя открывает сразу три бутылки и поливает их содержимым все стоящие на подоконнике в горшках цветы. Последними, оставшимися на дне каплями коньяка, он орошает себе голову, характерным движением втянув ее в плечи, и при этом странно хихикая. Смотрю на своих знакомых - немая сцена...

# # #

Как-то мы с Толей заехали к нему домой в Свиблово. Бывать он там не любил из-за частых и неожиданных визитов милиции, а потому называл Свиблово - "Гиблово". В маленькой однокомнатной квартире тогда еще жила его мать - Пелагея Никифоровна. Как только она открыла на наш звонок дверь, то сразу мне понравилась, особенно глаза, -живые и пронзительные. В бедно обставленной, но чисто убранной комнате ничего лишнего - диван, отделенный матерчатой занавеской, стол, несколько стульев, кровать, шкаф. Толя попросил переодеться, и Пелагея Никифоровна выдала ему на выбор несколько чистых рубашек. Чувствовалось, что она всегда была готова к его редким и неожиданным приходам.

В Свиблово Зверев почти не рисовал, но показывал мне - извлеченную из большой папки - целую пачку своих ранних работ. Это была прекрасная графика; в основном рисунки животных и портреты. На подоконнике я заметила запачканную старой затвердевшей краской вазочку с сильно потертыми кистями и попросила одну из них мне подарить. Толя, сделав ножом на конце кисти срез, шариковой ручкой аккуратно подписал: АЗ-76. Потом он извлек из какого-то ящика мастихин, явно не отечественного производства, и протянул его мне: "Возьми, это подарил мне на фестивале Сикейрос". Я стала отказываться - не надо, ведь это такая память, - но Толя повторил: "Да бери же, все равно сопрут".

От Пелагеи Никифоровны я впервые услышала о Толиных детях - дочери Верочке и сыне Мише, которых он после развода с женой уже многие годы не видел. Многим знакомым Зверева казалось, что, живя свободно, как птица, он о детях своих чуть ли не забыл. Но вспоминаю, как близкий его друг, художник Дмитрий Плавинский, однажды сказал: "Хорошо бы Зверева снова познакомить с детьми, только встречу с ними надо как-то продумать и заранее его к ней подготовить". И вот, встретив Толю у общих знакомых и забыв о наставлениях Плавинского, я в разговоре нечаянно ляпнула: "Толя, а тебе не хотелось бы повидаться со своими детьми?" Пребывавший в прекрасном расположении духа Зверев вдруг резко отвернул голову к окну. Через несколько секунд он уже снова весело балагурил, но на глазах его еще были заметны следы внезапно навернувшихся слез.

# # #

Зверев любил рисовать животных и часто посещал зоопарк. Однажды мне посчастливилось отправиться туда вместе с ним. Наброски посыпались в маленький альбомчик сразу, как только вошли. Рисовал Толя почти всех и почти на ходу. Особенно мне запомнилось, как позировал (именно позировал) ему лев. Томившийся от жары и неволи зверь, распластавшийся в тесной клетке, мрачно поглядывал на толпившихся вокруг посетителей. Толя подошел вплотную к клетке и, периодически простреливая глазами льва, почти не глядя на бумагу, стал стремительно наносить на нее штрихи. Как на сеансе гипноза, лев вдруг медленно поднялся с пола и, приблизившись к решетке, в упор уставился на Зверева. Так и простоял он, почти не шелохнувшись несколько минут, пока рисунок не был закончен. Невозможно было не обратить внимания на реакцию посетителей - и детей, и взрослых. На льва уже никто не смотрел. Все, затаив дыхание, наблюдали за Зверевым. Рисунок получился замечательный, и, глядя на него, невольно вспомнила строчки Блока:

Так на людей из-за ограды 
Угрюмо взглядывают львы.

Не помню точно, в каком году в Третьяковской галерее проходила выставка портрета. Несмотря на сильный мороз, очередь выстроилась огромная. Зная о знакомстве Зверева со многими работниками Третьяковки, я попросила его провести меня через служебный вход. На выставке Толя первым делом отправился в буфет для сотрудников, где, как он успел выяснить, было чешское пиво. Закупив десять бутылок, Зверев широким жестом разом выставил их на столик, за которым две дамы оживленно беседовали об искусстве. Помню, как они посмотрели на нас с немым укором. Толя явно бравировал, тем более, как потом выяснилось, дамы эти показались ему подозрительными, а подозрительных он недолюбливал.

Посидев в буфете и загрузив оставшееся в авоську, Зверев плавной походкой направился в зал. Стоящая у входа смотрительница, пожилая, интеллигентного вида женщина, посмотрев на нашу ношу, вежливо запротестовала: с такой сумкой в зал входить нельзя. "Тогда я не пойду", - закапризничал Зверев, и, к моему удивлению, она начала его уговаривать все же посмотреть картины. Конечно, она Толю знала. Через несколько минут Зверев предложил немедленно покинуть зал, пообещав при этом часа за два, за три у кого-нибудь из знакомых нарисовать все, что в нем было выставлено. Уходить так скоро, конечно, не хотелось, и, чтобы лишить Толю в своем лице терпеливого зрителя его забав, я предложила хоть какое-то время походить по выставке отдельно. Как сейчас вижу его перед собой. Оставшись один и не чувствуя, что за ним наблюдают, он долго стоял неподвижно слегка наклонившись вперед перед какой-то картиной. Не знаю, чем она привлекла его внимание, понравилась или нет, но казалось, что он взглядом своим, как рентгеном, просвечивает холст. От сцены этой трудно было оторваться. Как известно, смотреть умеет каждый, но не каждый умеет видеть. Зверев умел.

# # #

Как-то на собрании Городского комитета графиков одним из присутствующих было предложено ходатайствовать о присвоении Звереву звания "Народного художника СССР". Предложение это вызвало у многих веселый смех: независимого и неуправляемого бунтаря Зверева представить в этом "почетном звании" действительно было невозможно. Один из художников пошутил по этому поводу: "А что, - сказал он, - Зверев действительно народный художник. Я вот недавно лежал в больнице, и что же вы думаете? У моего соседа по палате, работяги - алкаша из Подмосковья - оказалось несколько его работ!"

Картины Зверева действительно можно было встретить в самых разных домах, и судьба их пестра. Прекрасно зная цену своим работам, он щедро раздаривал их порою малознакомым людям, в домах которых находил ночлег, а если и продавал, то за бесценок. Еще при жизни художника подделки под его картины гуляли по Москве, а после смерти картины за большие суммы продавались на аукционах. Работы обменивали, перепродавали, выпрашивали, похищали, шедевры погибали в огне при пожаре, они не только вставлялись владельцами в добротные рамы - ими (бывали случаи) могли накрыть мусорное ведро или просто выбросить. Помню, как освобождался под учреждение дом на улице Рылеева, в котором Зверев часто останавливался у художника Виктора Михайлова. Наступил момент, когда Михайлов остался во всем доме один и, не желая выселяться, забаррикадировал входную дверь своей квартиры. В один из дней к нему все же ворвалась истомившаяся от долгих ожиданий общественность. Сопротивление было бесполезно. Незатейливый скарб художника выволакивался во двор, где складывался в специальный контейнер, а то, что было полегче, например картины Зверева, с улюлюканьем и гиканьем просто выбрасывалось из окна. В ответ на наше возмущение слышался хохот: "И эта мазня называется картинами?"

Единственным, кто смущал налетчиков, был находившийся в это время у Михайлова писатель Венедикт Ерофеев. Сжав в руке свой аппарат (при помощи которого он говорил после операции), Веничка с бесстрастным видом внимательно наблюдал за происходящим. Незнакомый предмет в руке Ерофеева несколько насторожил общественность. Помню, как ему чуть ли не приказали: уберите свой магнитофон и прекратите записывать.