Итальянский искусствовед Рануччо Бьянки Бандинелли во вступлении к своему фундаментальному труду "Конец античного искусства" говорит о том, что девятнадцатый век продлился дольше своего календарного срока на четырнадцать лет, так как двадцатый век фактически начался лишь в августе 1914 года, когда началась первая мировая война. Действительно, две беспрецедентные мировые войны решающим образом определили историю двадцатого века. Однако судя по ряду признаков, двадцатый век, позже начавшись, раньше кончился, и мы, в сущности, живем уже в двадцать первом веке, во всяком случае сталкиваемся с его проблематикой.

Не забудем: мы вступаем не просто в новый век, но и в новое тысячелетие, а конец предшествующего и начало последующего тысячелетия всегда переживались народами с бурной, почти болезненной интенсивностью. Народы предчувствовали некий перелом в своем историческом бытии, и предчувствие до сих пор не обманывало их.

Встречали не просто новый год, встречали новую эпоху, зон в древнем словоупотреблении, и в духовной жизни общества возникала специфическая ситуация зона. Ощущение начала накладывалось на ощущение конца. Ждали светопреставления и Золотого века. Ждали Страшного суда и ждали земного рая. Ситуация зона ярко запечатлена в Апокалипсисе. Отсюда невероятная актуальность, которую вдруг приобрела эта книга в последние десятилетия двадцатого века. Физическое уничтожение рода человеческого стало технической возможностью.

Сейчас ощущение неотвратимой военной катастрофы начинает слабеть. Актуализируется второй аспект ситуации, открытие новых перспектив, но они настолько сложны и неожиданны, что многих застигают врасплох.

Новая эпоха начинается под знаком науки, но при этом наука претерпевает радикальные изменения. Вырисовываются, по меньшей мере, три новых ее особенности. Во-первых, если до сих пор наука объясняла сложное через простое, то теперь она поставлена перед необходимостью объяснять простое через сложное. Элементарная частица может исследоваться лишь на уровне Вселенной, и это отнюдь не метафора. Упрощенчество в такой ситуации не просто антинаучно, оно антижизненно.

Во-вторых, если наука прошлых эпох основывалась на повторяемости явлений, на том общем, что им присуще, современная наука обратила внимание на неповторимое. Центральной проблемой науки становится уникальность жизни, уникальность бытия. До сих пор носителем этой проблематики было преимущественно искусство. Отсюда особая роль искусства в научном мышлении двадцатого века. Достаточно вспомнить, какое значение для Эйнштейна имела скрипка, а для Планка и Гейзенберга фортепьяно. Вспоминается в этой связи и художественная проза А. В. Чаянова.

Третья особенность нового проистекает из первых двух. Ни одна проблема в принципе не исчерпывается одной точкой зрения. Собственная точка зрения вырабатывается по отношению ко всем остальным и без них немыслима. Именно такой смысл приобретает идея полифонии и диалога, сформулированная М. М. Бахтиным путем осмысления романов Ф. М. Достоевского.

Речь идет не просто о плюрализме, допустимом или недопустимом. Такова интеллектуальная неизбежность, когда нет выбора, кроме выбора. Весьма практические успехи Японии или Индии в области экономики и техники не в последнюю очередь объясняются многообразием духовного опыта, освоенного этими народами за тысячелетия.

Перечисленные особенности нового мышления обнадеживают и настораживают. Многие наши современники предпочитают игнорировать их. Это тоже симптоматично для ситуации эона. Принципиальный отказ от нового мышления вызвал в свое время упадок и разрушение Римской империи, двести лет назад проанализированные Эдвардом Гиббоном. В наши дни катастрофа Чернобыля свидетельствует о том, какими последствиями грозит пренебрежение к интеллектуальной реальности. В таком контексте пристального анализа требует понятие "отсталость".

Отсталость определяется не по отношению к прошлому и не по отношению к будущему, а исключительно по отношению к современности. Никто не назовет отсталостью пройденный этап. Никак не назовешь отсталой мощную культуру Древнего Египта или Древней Руси. Рисунки на стенах пещер выполнены на уровне, недосягаемом для современного художника, причем не только в экспрессивном, но и в интеллектуальном плане. Лишь новейшая наука позволила оценить информацию, представленную ими. Вообще, прошлое не бывает отсталым, отсталость — это всегда настоящее. Отсталость — это явление не хронологическое, а хроническое. Отсталость не проходит, а в лучшем случае изживается. Но она способна и по-своему прогрессировать, отбрасывая свою жертву все дальше и дальше назад.

Складывается впечатление, будто многих представителей рода Homo sapiens все еще тяготит хождение на двух ногах и они предпочли бы снова встать на четвереньки, если не физически, то морально и умственно. Чудовищная отсталость нашего века сказывается в том, что только узкий круг ученых помнит еще о судьбе целого народа — тасманийцев, поголовно уничтоженного в гуманном прогрессивном девятнадцатом веке на глазах у всего человечества только за то, что для них не прошел еще каменный век. Пренебрежение к новому мышлению может привести к тому, что все человечество окажется одновременно в роли тасманийцев и тех, кто их уничтожает. Тогда земной шар станет необитаемым островом.

Каждая ситуация эона ознаменована пророчеством. Такие пророчества принимают форму поэтических произведений. Примерно за сорок лет до наступления первого тысячелетия Вергилий писал в своей знаменитой четвертой эклоге: "Круг последний настал". В конце десятого века накануне второго тысячелетия великий армянский поэт Григор Нарекаци вторил Вергилию: "Когда завершился круг и бег времен..." Думаю, что четвертая эклога двадцатого века уже написана, и требуется только время, чтобы осмыслить новое пророчество.

Человечеству предстоит раскрыть истинный смысл загадочного стиха "круг последний настал". Последний ли это круг перед светопреставлением или перед Золотым веком, как предсказал Вергилий? Откроем ли мы наконец истинно Новый свет: континент нашего собственного мозга?
 

В. Уфлянд "Один из витков истории питерской культуры" (50-60 годов)
В. Уфлянд "Традиция и новаторство в поэзии Иосифа Бродского"
В. Ерофеев "Последний русский философ" (памяти А. Ф. Лосева)
А. Степанов "Куда мы, может быть, идем?"
И. Северин "Новая литература 70-80 годов"