Что такое свобода? Возможно, только пространство и время имеют такое же множество противоречивых толкований как свобода и искусство. С детских дней мы знаем о свободе как об осознанной необходимости. Но эта премудрость не отвечает на вопрос, о какой необходимости идет речь.

А вот понятное в своей наивности и не претендующее на мудрость объяснение свободы из детского словаря «Сезам Стрит»: свобода — это возможность идти в ту сторону, куда ты хочешь. И главным вопросом становится: а куда же ты хочешь?

Жизнь каждого отдельного человека сложна, огромна и загадочна. В нашу ограниченную телесную оболочку втиснуто неисчислимое количество устремлений.

Человек соткан из противоречий.

В каждом человеке борются стремления к спокойствию и инициативе. Желание жить спокойно — пусть в тюрьме, и стремление к безграничным просторам.

Клаустрофобия и агорофобия попеременно меняются местами в душе каждого человека и ведут бесконечный диалог.

Именно эти изначальные свойства человеческой души являются фоном, а возможно, и основой разворачивающейся во времени драмы человеческой истории. Ведь счастья нет, а есть покой и воля (Пушкин).

Обладая возможностью на своей шкуре узнавать и сравнивать, я говорю как существо, на котором ставится эксперимент разного понимания Свободы и Искусства. Не теоретические рассуждения, а практическое знание есть основа моих выводов. Эпиграфом к ним я бы взял слова Франциско Гойи: «Я это видел».

В своей московской студии я дискутировал с Жан-Полем Сартром о понятии свободы. Сартр, видимо, забыл, что возможность двигаться, куда ты хочешь, есть элементарная потребность человека и один из основных элементов свободы. Он говорил об абсолютном философском понятии свободы. Но в контексте моей жизни невыездного художника и в контексте вообще жизни в Советском Союзе — слова Сартра звучали просто неприлично. Это выглядело примерно так же, как если бы я умирающему от голода индусу доказывал, что голод пройдет, если он осознает его необходимость.

В контексте моего опыта, человеческая свобода — понятие относительное. Разные общества имеют разные степени свободы. Разные люди имеют разные ее степени. Один человек даже в течение одного дня пребывает в разных степенях свободы. В тюрьме я обладаю одной степенью свободы, в армии — другой. У солдата и офицера разные свободы.

Я был советским скульптором и стал американским. И это все разные уровни свободы.

В том, как человек говорит о свободе в контексте реальных обстоятельств, мы ясно видим его лицо, потому что в определении свободы всегда заложен моральный аспект: свобода от чего и для чего?
Человек не свободен от страха остаться одиноким и одновременно не свободен от страданий, которые ему навязывают другие. 

Одиноко Робинзону Крузо без Пятницы.

Много новых забот у Робинзона с Пятницей. Найти гармонию между Я и МЫ. Вот проблема каждого отдельного Я и каждого человеческого сообщества МЫ. Не рай абсолютной, утопической свободы, а относительные гарантии свободы личности от коллектива и коллектива от личности.

В творческом акте создания искусства сконцентрирована проблема Я и МЫ.

Когда мы говорим о мощности лампочки, мы применяем понятие «ватты». Сколько ватт? Я бы предложил для определения уровня таланта понятие «моцарты».

Мы все рождаемся талантливыми. В каждом ребенке спит крупица Моцарта. Какое-то количество таланта. Какое? Это вопрос.

Представим эти таинственные потенции в виде нулей. В одном спит десять нулей, а в другом — один. Но если к нулю приписать единицу, а к десяти нулям ничего, то окажется, что число 10 больше десяти нулей и даже больше бесконечного ряда нулей, не дающего единицу.

Потенция — творческая энергия, заложенная в нас. Это та внутренняя свобода, которую нам дал Бог.

Эта энергия стремится свободно излиться. Это духовный напор, неумолимая жажда творить и познавать. Но эта врожденная, внутренняя, таинственная потенция, идущая из глубин Я, может проявить себя только во внешнем реальном пространстве, отпущенном нам жизнью. То есть в пространстве, очерченном МЫ. Единицу к нулям приписывают обстоятельства рождения. Где и когда мы родились? В какое время и в какой стране.

Когда я говорю о Свободе, я говорю об этих обстоятельствах. Потому что Свобода необходима для творчества.

Творчество — это счастливое сочетание внутренней свободы, данной талантом, с внешней свободой, данной обществом.

Творчество — продукт свободы. Любой человек, сталкивающийся с невозможностью проявить свою энергию, страдает. И чем одаренней человек, тем больше его страдания. Для некоторых людей возможность творить — самая важная жизненная потребность. Часто она важней самой жизни. Такие люди готовы умереть в борьбе за право творить.

Новый Свет открыл объятия всем, кому было тесно в устоявшихся законодательствах и традициях старого. Люди, чьи религиозные, национальные, этические и деловые амбиции не были защищены в их странах, хлынули в новую страну. Так же, как и авантюристы, «джентльмены удачи». И просто неудачники, которые еще имели силы «идти туда, куда им хотелось», чтобы обрести удачу.

Несколько слов о моем восприятии Америки, ее культуры и искусства. Впечатления так мозаичны, что только общие импрессионистические мазки доступны мне в этом сообщении.

У творцов Американской революции, Конституции и Билля о правах присутствовал пафос синтеза мирового опыта, сочетание. практического мышления с космополитическим интеллектуализмом, базой которых являлась спиритуальная этика. Суровый опыт практиков прошли: фермер Вашингтон, плантаторы Джефферсон и Медисон, печатник Франклин. Они знали, что творчеством является не только духовная деятельность, но и производство предметов и организация бизнеса и услуг. И что экономическая свобода — необходимое средство к свободе политической и индивидуальной. Они смогли использовать опыт философской и политической мысли прошлого в борьбе против самой властной империи их дней.

«Победоносная революция» Кромвеля породила «Билль о правах» 1680 г. В декларации независимости Джефферсон использует мысли и стиль Еврипида, Ливия и Тацита, Монтескье, Локка и, особенно, Руссо, чьи воззрения близки к философии американских индейцев о связи человека с природой и космосом.

На пьедестале статуи Свободы выгравированы слова сонета, написанные эмигранткой Эммой Лазарус (1849—1887), фрагмент которого я воспроизвожу по памяти:

Дайте мне ваших усталых. 
Ваших бедных. 
Ваши угнетенные толпы. 
Ваших отверженных... 
Рвущихся к свободе...

Но для меня как для скульптора символично сочетание элементов этой скульптуры. Неоклассический облик свободы, созданный Бертольди, продолжает греко-римскую идею гармонии.

Пирамидальный пьедестал — основание статуи — взят из древней индийской культуры.

Ее конструктивный каркас, спроектированный Эйфелем, построен по принципам механики. В статуе содержатся три основополагающих принципа Америки. Мы знаем, что цивилизации прошлого происходили из смешения многих культур, на перекрестках многих путей «из варяг в греки». Культура Америки рождается прямо на наших глазах. Не из культа в культуру, а из цивилизаций в культуру. Базой является диалог множества религий и культов, множества художественных направлений. Их борьба и их интеграция. Пока эта культура похожа на кипящий котел, в котором варятся все продукты мира. И каждый день добавляются новые.

Американское искусство выглядит эклектичным. Но уже имеет свои специфические черты, которые можно назвать американскими.

В рекламе ТВ они явно просматриваются. А для меня мультфильмы, кукольный театр так же, как рок-шоу, есть высшее достижение современной гротескной культуры. Поп-арт, народные парады, частично архитектура явно перерастают эклектику и превращаются в синтез многих мировых национальных и этнических культур.

Становление Американской цивилизации и нарождающейся в ней культуры это не долгое напластование геологических пород, л скорее, землетрясение, где глубинные доисторические пласты перемешиваются в супермодерные пластики и космические металлы. Археология и антропология взбесились и перетасовали колоду времени.

Представьте себя существами, смотрящими издалека на земной шар. Мы увидим, что время ускорилось, как в кино, крутящемся в бешеном темпе. Многоголосье языков всего мира. Люди работают, поют, молятся и танцуют, венчаются и хоронят своих близких по обычаям предков. Каждый защищает свое право оставаться собой и хочет заставить другого походить на себя.

Пуритане противопоставляют интеграции свою традицию, свою мораль, свою литературу, но под напором жизни их символы размываются. Псалмы из мерных превращаются в динамичные, как динамичны борьба и строительство. Появляется спиричуел — первая синтетическая англоафриканская форма музыки. Орлеанский джаз повлиял на битлов и, по существу, породил новую рок-культуру. В некоторых работах художников поп-арта я вижу черты и элементы пуританизма так же, как в минимализме видно влияние мебели квакеров.

Перед глазами — пример удивительного объединения гордой традиции испанских католиков с не менее гордой традицией майя. Храмовые деревянные скульптуры Христа напоминают нашу пермскую скульптуру. Когда я увидел их, у меня сжалось сердце. В юности я реставрировал пермскую скульптуру и вдруг иод Сан-Франциско встретил старых знакомых.

Как миражи, взметнулись арфы мостов над мощными реками. Мосты Нью-Йорка, Золотые ворота Сан-Франциско — это не инженерия, это инженерная поэзия. Возникает невозможный Нью-Йорк, Новый Вавилон — не город, а скопление городов, вобравший в себя все стили мира, все устремления Райтов, Корбюзье, не осуществленные мечты русского авангарда. Именно в этом сумасшедшем городе я слушал «Евгения Онегина». Исполнители и хор состояли из людей многих национальностей и рас. Белые и желтые лица мелькали на сцене. Ленского исполнял рослый неф. А оркестром дирижировал изысканный японец. Но это еще не все. Опера исполнялась на русском языке с акцентами всего мира.

В маленьких городах бросается в глаза засилие плохой скульптуры европейского неоакадемизма. Недоучки бросились на эту благодатную почву, обильную деньгами и наивностью, и покрыли ее кособокими монументами отцам городов и героям войн. До соцреализма они уже были соцреалистами и родили этот странный беспомощный вид неискусства, не подозревая, что в России постреволюционного термидора эти бронзовые дяди будут объявлены окончательным выводом из многотысячелетней истории искусств и их разведется так много, что хоть закидывай в космос, чтобы своими мудрыми перстами они указывали путь в «светлое космическое будущее». Правда, к чести американского провинциала, нужно сказать, что эти скульптуры, хотя художественной ценности не имеют, зато имеют этическую, так как поставлены не только в честь победителей, но и побежденных. Ну как бы у нас стояли монументы нс только Фрунзе и Чапаеву, но Деникину и Колчаку?!

При университетах — парки скульптур, включающих Родена, Моёля, Бурделя, Деснио. Во времена рузвельтовского Нового курса появляется героический стиль скульптур и фресок с явным влиянием мексиканцев — Ороско, Риверы, Сикейроса, Тамаи. Абстракция, кинетика, поп-арт, минимализм, оп-арт, концептуализм и еще сотни разнообразных «измов». На земле Америки больше, чем в Европе, скульптур Генри Мура, Джакометти, Манцу, Марино, Арпа, Де Бюре, Пикассо, Зуничи, Челиды, Нагучи, Местровича. Всех и не перечислишь.

А вот и русские: Невелсон, Чадкин, Орлова, Габо, Певзнер, Архипенко и многие-многие другие. Есть и мои работы. Нас называют американскими скульпторами русского происхождения. Список американских ученых, бизнесменов, артистов и режиссеров, поэтов И прозаиков, музыкантов, балетмейстеров и танцовщиков, а также И художников русского происхождения очень велик, и это не какие-нибудь второстепенные имена. Это американские звезды первой величины. Когда смотришь на то, что дала Россия Америке, охватывает сложное чувство: гордость за русскую культуру, благодарность Америке. И боль.

Сколько же потеряла Россия! Два моря, два сообщающихся сосуда — из моря России выливается кровь в море Америки и постоянное течение только в одном, всегда в одном направлении. В Америке широко открыты шлюзы для притока, в СССР — были напрочь закрыты. Культура неделима. Культура всегда была миграцией идей и людей. Национальная культура, как бумеранг, опоясав кривую, оплодотворив землю, став мировой, должна с новым опытом возвращаться на круги своя, к истоку своему.

Мир неделим. Это ясно было еще Аристотелю, но его земля была плоской. Мы живем на шаре в мире антиподов. Но прошли времена, когда казалось, что боль в не нашей точке земного шара — это не наша боль.

Общие источники энергии, общие коммуникации, общая среда проживания, да в конце концов — сегодня — убивая других, убьешь и себя. Жить или нс жить. Здесь аукнется — там откликнется или там аукнется — здесь откликнется. Все это сделало мир компактным. Связь с миром — это наша жизнь и, если мы не хотим добровольно уйти из жизни, эта взятая ответственность сделает нас неудовлетворенными результатами истории. Мы чувствуем несовпадение существа человека с его существованием. Именно это чувство порождает искусство, корни которого в глубоких и таинственных потребностях и страданиях души. 

Моральная немота — нигилизм. Нигилизм — самозащита перед необходимостью моральных решений. Нигилизм — это вседозволенность западного гедониста. Нигилизм — это освобожденность от нравственной ответственности социалистического бюрократа. Они являются источником несвободы в сегодняшнем мире.

Современная культура есть соединение двух культур: греческой гуманистической в возрожденческом смысле и иудеохристианской, библейской. Это двуединство мы ощущаем постоянно. И не только в рассуждениях философов, социальных институтах, законодательствах. Мы это ощущаем даже в отношении к самим себе, к своему Я — телесному и духовному.

Драматическое взаимодействие двух начал: телесного (материального) и духовного — составляет основу искусства. Со времени Макиавелли, сына Возрождения, и Бекона, родоначальника философии нового времени, стало притупляться наше внутреннее зрение.

Онтология изгоняется из Космоса, она изгоняется из человеческого микрокосмоса. Вместо примата духовного устанавливается примат материального. Философия, наука и искусство становятся не средством познания тайн бытия, а инструментом практического изъятия материальных благ из природы для насыщения тела-чрева.

Мы забыли главное в воззрении создателя науки нового времени, пророка ее — Ньютона, что вселенная не есть механизм, что материя постоянно испытывает воздействие других слоев бьггия. Так же и художник отторгается от фундаментальных проблем и все более превращается в технолога, производящего товар. На Востоке — социалистический реализм, подчиненный идеологии. На Западе — гедонистический, сексуальный конформизм, подчиненный рынку.

Материализм — законное дитя идеологии бездуховности,— взяв лозунги гуманизма, громко прокламировал, что изменение материальных, экономических условий рассматривается как база всецелого освобождения человека. Именно поэтому русский художественный авангард примкнул к революции. Но ангел революционных свобод в России умер. Реализации утопий не получилось. Место просвещенного философа занял и ограниченный буржуа, и распущенный люмпен-пролетариат.

История знала художника-жреца, художника-философа, художника-революционера, художника-безумца. Соцреализм родил монстра. И это так же противоестественно, как пожарник — поджигатель или Доктор — убийца.

Государственной машине не нужны стали революционеры и философы. Смелость, ум и фантазия оказались отрицательными качествами. Угодничество, трусость, отсутствие инициативы — вот качества, которые стали ценными для государственной машины.

Если смотреть со стороны на эту пирамидальную могилу, особенно если ты устал от активного западного соревнования, то может показаться, что этот чиновничий бред не так уж плох.

Художник — член общества. Правда,— бюрократического. Ну и что же? Все бюрократы, и он — бюрократ. Старшие бюрократы гарантируют ему работу. Он не одинок... Министерство культуры, союзы художников, художественные комбинаты целенаправленно работают с ним, но и они выполняют указания еще выше стоящих бюрократов. Целые отделы заняты выработкой директив, инструкций, постановлений, направленных на руководство художниками. Даже в армии есть отдел, занятый искусством. Во всех республиках, во всех областях, во всех городах строго дублированы и повторены организации, занимающиеся художниками. Десятки тысяч чиновников протирают штаны, надзирая за искусством.

Всю эту машину построил страх, страх бюрократизма перед творческой силой Моцарта. В объятиях бюрократа искусство умирает. Умер даже пафос пропаганды. Остались только негативные задачи.

Эта псевдокультура создана, чтобы не было другой, реальной культуры. Даже монумент Марксу поставлен не для того, чтобы поражать воображение величием этого человека. Нет. Он поставлен просто, чтобы занять пространство, чтобы на этом месте не было монумента какой-либо нежелательной персоны.

Негативная функция породила огромную армию людей, которых я назвал племя НЕ. Эти люди поняли основную идею. Негативный, а не созидательный смысл происходящего. Эти люди требовали от общества материальных благ и престижа не за то, что они создали, а за то, что они НЕ создали ничего, т. е. не создали ничего ошибочного с точки зрения вышестоящих. Эти люди требовали вознаграждения за то, что они не проявили таланта, за то, что будучи безупречно импотентными, они НЕ опасны.

Это теория и практика великого НИЧЕГО. Духовное небытие порождает скуку. Скучали все: чиновник-начальник, который заказывает работу; чиновник-художник, который ее выполняет; чиновник-функционер, который ее принимает. И, конечно, народ, от имени которого и для которого эта скука создавалась. Скука стала своеобразной формой патриотизма. Общество было погружено в скуку и апатию, и даже страх всех перед всеми не делал существование осмысленным. Но скука не может заменить естественную, врожденную потребность людей в духовной жизни.

Скука порождает протест. Мы зачастую не учитываем влияния скуки на историю. Именно застой, духовная затхлость обществ и институций порождала как протест — взрывы духовной энергии.

Все лучшее уходило в катакомбы, создавая новую культуру, более могучую, чем официальная. Более искреннюю, более содержательную. В российской действительности художник всегда брал на себя нравственную и философскую ответственность. Еще до появления в России философии в заказном смысле слова, было понятие «умозрение в красках». Эта традиция сохранилась и поныне. Отцы русского авангарда форму рассматривали как продолжение метафизики, как путь к духовным высотам. Когда бесправный не может получить ответ на свои вопросы от официальных инстанций, когда жаждущий духовного совершенства не доверяет официальным духовным пастырям, художник обязан говорить правду. Искусство становится не профессией, а служением, миссией. «Красота спасет мир» (Достоевский).

Бюрократ знает эту тенденцию живой русской культуры и, как огня, ее боится. Страх тех, кто живет запугиванием, становится больше, чем страх преследуемых; чиновнику снятся страшные сны: о заговоре неуправляемого искусства, о подтекстах. И этот кошмар чиновничьего сна породил кафкианскую профессию специалиста по неуправляемому подтексту. Ирония состоит в специфике бюрократического мышления. Если есть профи в какой-либо сфере. то должен появиться специалист, опекающий его. А потом отдел специалистов по специальностям. А потом министерство специалистов. И так в геометрической прогрессии. А в итоге этой чиновничьей логики страна должна прекратить выращивать хлеб, производить металл и Вообще работать — все должны следить друг за другом, чтобы выловить неуправляемый подтекст. Но живая жизнь — это не английская детская баллада «Дом, который построил Джек» и где-то наступает Критический предел, неподвластный чиновнику. Культура жива и за ней будущее.

Что же такое искусство? Ответов много. Они принадлежат философам, критикам, социологам, антропологам, психиатрам. Но все ответы заглушил голос чиновника, и с детства мы знали окончательный ответ: ТОЛЬКО соцреализм есть искусство! Но с детства же наша Живая душа чувствовала, что соцреализм — это не стиль и искусство, а стиль поведения идущих в никуда.

Когда мы говорим о стиле в искусстве, у нас возникают и образ, знак, символ. Я произношу слово «готика», и вы мысленно вычерчиваете устремленную вверх вытянутость. Архетип — яркий признак существования стиля. Это обязательно не только для культуры, сложившейся во времени.

Различные направления сегодняшнего дня содержат яркие Признаки узнаваемости — импрессионизм, абстракционизм, кубофутуризм, поп-арт. Если вы сосредоточитесь и попробуете представить себе соцреализм как целое — не как описываемое социальное явление, а как знак, уверен, что вы не увидите никакого образа, никакого символа. Потому что всякий символ есть знак чего-нибудь, образ какого-то бытия.

Не критика, не философия, не психология не дают окончательного ответа о сущности искусства. Критика же, философия и психология только критикуют и изучают искусство, или навязывают ему в качестве нормы то, что диктует рынок. Западным экономическим принципом является эффективность. Культурным — самореализующаяся личность. Но свободная личность, сталкиваясь со свободным и хорошо организованным рынком, часто терпит поражение. Рынок, исходя из экономической эффективности, поддерживает сенсуальный салонный конформизм. Мещанин-потребитель хочет, чтобы художники его обслуживали, украшали его жизнь, побеждали его скуку или были объектом вклада денег. Откуда мы, кто мы, куда мы идем? — перестает интересовать человека, ставшего рыночной личностью.

Для художника же ставить эти вопросы вообще считается неприличным. Чем-то вроде нарушений правил хорошего тона. Современный художник, как и джентльмен, должен говорить только о пустяках. Существующий плюрализм формы, необъятное разнообразие стилей не снимают проблему. Если оценивать широкую палитру современного искусства на фоне вечных вопросов человеческой жизни, можно придти к выводу, что оно приближается к соцреализму по своей однозначности и конформизму.

Рынок переполнен: предложение превышает спрос. В одном Нью-Йорке 470 тысяч художников, т. е. в тридцать с половиной раз больше, чем во всем СССР. И речь о людях с паспортами Соединенных Штатов. А сколько художников-эмигрантов — легальных и нелегальных. Откуда за короткий период появилось столько художников? В Америке в течение трех технических революций было высвобождено гигантское количество людей, ранее занимавшихся физическим трудом. Еще недавно сорок процентов фермеров кормили 60 процентов населения Америки. Сегодня лишь два процента кормят все население страны. И произошло это на глазах одного поколения. Где же остальные тридцать восемь процентов? Часть ушла в бизнес, часть — в армию, кто-то в медицину, кто-то в юриспруденцию. Но большинство не имело ни желания, ни упорства, ни денег, чтобы подняться на верхние интеллектуальные этажи общества. Самым легким в этих условиях оказалось объявить себя интеллектуалом, писателем, поэтом, художником. Объявить вполне достаточно, так как критерием является только твой субъективный выбор. Можно только догадываться, как протекала эта «интеллектуальная революция».

Сколько самолюбия, страстных надежд, ущемленных амбиций ринулось в эту «брешь»! Какое море дилетантов перемешалось с профессиональными художниками. Какая армада психопатов провозгласила себя непризнанными гениями. Здесь, как и во всем, Америка переизбыточна и беспредельна. Все это и определило обстановку на рынке искусства, где в мутном, грохочущем потоке графомании все трудней отличить новатора от вульгарного провокатора, творца гениальных провокаций — от его жалких имитаторов. Их внешняя революционность по существу является позой готовности. Это как в любовных играх, когда протест является призывом: призыв, обретающий форму протеста. Истерические крики: «Нет, нет! Не хочу!» фактически служат страстным зовом: «Я готов! Я готова! Я здесь, почему ты меня не берешь! Заметь меня!»

Но как стать замеченным? Когда человек появлялся на свет Божий и, получая имя Джона или Ивана, мог прожить, не меняя себя всю Жизнь, возможно, он пытался иметь больше, быть более уважаемым, чем предки. Но до последнего дня он оставался тем самым Джоном или Иваном, которым его нарекли в семье.

Но в мире массовых коммуникаций твое собственное имя интересно в основном налоговому ведомству. Когда же пресса, радио И телевидение объявят на весь мир, что на земном шаре появилась новая звезда, произойдет второе рождение человека, его социальное Крещение. Не родители, но управляющие миром средства массовой информации становятся истинными крестителями человека. Вот за это социальное крещение и идет борьба на рынке искусства. Любыми способами, дозволенными и недозволенными, вырваться из социального небытия — вот задача задач. Постиндустриальное общество, общество джентльменов требует гедонистического искусства так же, Как и массы, получившие хлеб и жаждущие зрелищ. Нувориши нового времени рассматривают художника как декоратора или клоуна. Трагическую маску клоуна носили Пикассо, Дали, Душамб и другие. Мудрость под маской шута - древняя традиция. Все они были Провоцирующими и трагическими клоунами.

Но вызывающая роль трагического клоуна, кажется, ушла в Прошлое. Новое поколение клоунов комично, они не провоцируют и воспитывают — они обслуживают. Хотя часто носят революционные маски. Это пудели, подстриженные под львов. В основу мировоззрения рынка и художника ложатся одни и те же ценности.

То же самое, одни и те же ценности у бюрократа-функционера и бюрократа-художника. Бескрылый материализм ложится в основу этих двух, только по внешности разных, конформизмов.

«Человек создан для счастья, как птица для полета». Кто это сказал? Представитель эстетического бунта Америки, молодой поклонник Орфея, восставшего против трудолюбивого Прометея? Нет, эти слова — лозунг соцреализма. «Рай немедленно» — кто это сказал? — соцреалист, подручный строительства материального рая? Нет, это один из основных лозунгов эстетики бунта. Соцреализм и гедонизм объединяет то, что под счастьем понимается не духовное возвышение, а материальное обладание. И не важно, что в пестром движении новой культуры присутствуют мистические мотивы раннего христианства. Тантра, буддизм, персонажи космологического мира освобождены от онтологии. Фрейдистская антропология и естественный человек Руссо заключают брак с наиболее последовательным материализмом. Карнавал — массовое действие невралгической мистерии — дело не новое, известное с глубокой древности.

И постепенно яркие и разнообразные костюмы собравшихся в толпу индивидуалистов чем-то начинают напоминать армию. Экстравагантные нарциссы уже не выглядят экстравагантно. Они становятся, как все. Карнавал начинает приобретать институционный характер. Ходили же организованные революционеры французской революции в римских одеждах. А вот и «новый» лозунг — найти политическую функцию искусства, которая не окажется консервативной. Так это же и есть лозунг, с которого начинался соцреализм. Круг замкнулся. Эстетический Орфей превращается в практического Прометея, а Прометей, как известно, умел хорошо считать.

Культ Оргазма и культ Маммоны подают друг другу руки. Современное искусство — это лучшее, что создано на протяжении 20-го века. Оно оказало мощное влияние на лицо нашего времени, на образ мышления людей. Через массовую культуру влияние и популярность художников достигли небывалых в истории размеров. Но как часто бытает, победитель оказывается побежден своим же оружием. Новое, ставшее целью, становится врагом нового искусства. Новому придается рыночный смысл. Технологические понятия, правильные для оценки машины, применяются для оценки духовной человеческой активности.

Новое стало означать лучшее. Новые машины, новый телевизор. Лежащему на новой софе необходимо новое искусство. И торговцами создается новый гений. Совсем свежий. Гений последних 15-ти минут. Заказной бунт упаковывается в целлофановые обложки модных журналов дозируется и продается как фармацевтическое средство: для расслабления, половой активности, сна.

Но рынок чуток и динамичен. Он моментально реагирует на любые изменения вкуса потребителя. Здесь, как нигде, отработано взаимодействие прямой и обратной связи. Времена меняются. «Радикальных детей либеральных отцов» начинают заменять «консервативные дети радикальных родителей». Появляется тоска по устойчивым ценностям. И рынок сам возвращает нам имена художников, имевших мужество выстоять перед напором моды.

У свободного рынка нет идеологической задачи убить Моцарта. рынок не стремится к убийству птиц, приносящих золотые яйца.

Такая задача была поставлена в «Бесах» Достоевского Шигалевым и его последователями, пытавшимися создать новую породу человека и верившими в свободу только как в осознанную необходимость.

Увы, имеющий возможность «идти, куда он хочет», но окруженный головокружительными соблазнами американской переизбыточной цивилизации свободный художник сам проникается рыночной психологией и продает свою свободу, продает душу черту, чтобы хулить комфорт или суррогат чести и любви. Сюжет не новый и весьма банальный.

Для имеющего мужество остаться одиноким ни рынок, ни шигалевщина не страшны. 

Дело рынка — торговать. 

Дело Шигалевых — убивать.

Дело художника — работать, растить талант, дарованный Богом.
 

В. Ерофеев "Последний русский философ" (памяти А. Ф. Лосева)
А. Степанов "Куда мы, может быть, идем?"
И. Северин "Новая литература 70-80 годов"
В. Микушевич "Ситуация эона"
В. Кривулин "Литературные портреты в эссеистике Иосифа Бродского"
В. Кривулин "Гамбург в лучах петербургского мифа"