Обычно арьергард прежнего авангарда 
и есть авангард нового арьергарда. 
Станислав Ежи Лец 

О родительном падеже в связи с этим расхожим термином почему-то редко вспоминают. А он тут очень даже нужен. И тогда напрашивается вопрос: велика ли доблесть быть в авангарде, допустим, “социалистического реализма”? - какой псевдоним себе ни выбери... 

Помнится, наткнулся как-то на литературные мечтания некоего не то, чтобы молодого, скорее - стилистически-молодящегося критика. Надоело, горевал он во всеуслышание, читать несметные размышления и домыслы на общие темы, сиречь академически-безответственные писания, впредь хочется строгости, пусть даже сухости, только: “К вопросу о...” - и никак иначе, остальное от лукавого. 

Чужая тоска заразительна. И я немедленно поймал себя на желании сочинить нечто именно в таком духе. И озаглавить: “К вопросу о ловкости рук”. В частности, тех, которые профессионально манипулируют, мягко говоря, не самыми обиходными словами и понятиями, обозначая замкнутый круг просвещенно-посвященных единомышленников (или со-умышленников), а в прочих, кто вне круга, видя то ли недоумков, то ли недоумников. Потому что о любом предмете возможны два мнения: мое - и ошибочное. 

Если трюизм перевести на птичий язык, “простое, как мычание” станет “сложным, как чириканье”. 
Однако, по известному закону, всякое действие чревато противодействием. Отсюда - соблазн и опыт обратного перевода. С птичьего. Оригиналы не прилагаются - желающие без труда найдут их в общедоступных, так сказать, печатных источниках. 

Анатолий Найман вспоминает, как однажды - на его пылкую апологию символизма - Ахматова откликнулась: “А вы думаете, я не знаю, что символизм, может быть, вообще последнее великое направление в поэзии”. 

Просто так, по случаю, Ахматова фраз не бросала - тем более в присутствии своих действующих или потенциальных биографов. Будучи точным мастером - в эпитетах не ошибалась. Естественные, по молодости авторов, антисимволистские декларации давних “соратников” отменила - с краткостью образцовой. 

Находка - то, чего прежде не было, открытие - то, что было всегда, но не осознавалось. В истории искусства находок не счесть, открытия - редкость. Еще реже они делаются подряд, одно за другим. 

Девятнадцатое столетие, общежитие романтиков и реалистов, обнаружило, что не-реализма в искусстве не бывает, в какие бы причудливые крайности ни ударялось воображение художника. Символисты открыли, что не бывает и не-символизма. И что одно другому не противоречит. То есть двойственна сама природа этого странного занятия - художественного творчества: любое произведение искусства одновременно и реалистично, и символично. А если одно из условий не соблюдено, причисление к искусству - недоразумение. 

“Творческий акт заключается прежде всего в вИдении художника. Произведение есть объективизация этого видения. Идея произведения возникает на пересечении реального мира с увиденным, преображенным. В том, как видится мир художнику, заключается философствование художника. Прием (форма) вскрывает метод преображения. Не пережив форму вместе с художником, нельзя пережить произведения, нельзя его понять”. Ходасевич писал это много позже, в начале тридцатых, признав, что смолоду усвоил уроки символизма. 

Внимание к форме, забота о ней, работа над нею - у символистов постоянны и неустанны. Вечный вопрос: что делать? - преобразован в актуальный: как делать? Как совместить: реальность и символ, пространство и время, пластику и музыку - в слове. За поддержкой и подмогой (помимо, разумеется, немного более раннего европейского опыта) они обращаются к недолгой эпохе “цветения формы” в русской поэзии, к восемнадцатому веку - как бы “через голову” девятнадцатого, осуществившего в этом плане куда меньше, чем обещал предшественник. Заодно приходится реабилитировать в глазах читающей публики формотворчество как таковое, скомпрометированное долгой и непримиримой борьбой прагматиков-разночинцев против “чистого искусства” (хотя в самой борьбе против “чистого” есть изъян, уж больно антонимы несимпатичны). На все на это и была потрачена изрядная часть жизни символизма. 

Безвременной кончины не бывает - есть неумение видеть завершенность пути. Символизм прожил все, что было ему отведено (пореволюционное “творчество” одного из отцов-основателей русского символизма Брюсова - свидетельство тому убийственное, попытка “жизни после смерти”). По прошествии символизма невозможно писать так, как если бы его не было. Хотя, конечно, пробовали - чуть ли не три четверти века. “Где вы теперь?” Примерно там же, где прошлогодний снег, то есть разве что среди “приготовительных материалов” к Истории Советской Поэзии, увы, ненаписанной - вот чтение-то было бы! 

Кстати, о ненаписанном. Был такой маститый литературовед Друзин. Почему маститый - дело темное, трудами его библиотечные полки не обременены, может быть, просто “в масть” попал. Но ходил упорный слух, им же самим распускаемый, будто много десятилетий корпит он над книгою “Очерки о советской поэзии” - от Блока и до, кого бы назвать, ну, скажем, Исаковского. Рукописи, правда, никто и никогда не видел, однако из года в год - лет этак десять подряд - в планах одного солидного (или тоже “маститого”) издательства обозначалась она подготовленной к выпуску, вот-вот появится. Дошло, наконец, и до того, что легенда курьезным образом материализовалась. На писательском съезде докладчик поблагодарил Друзина за прекрасную, умную книгу. Которой не было, нет и не будет. 

Переведя дух на мемуарно-лирическом отступлении, вернемся к тому, от чего отвлеклись. 

Завершаясь, символизм, как и положено явлению неиллюзорному, распался: причина - на следствия. На группы, направления, “школы” - внешне разнообразные бесконечно, а по сути различались они между собою одним: отношением к форме, причем выбор был небогат, ограничен, при всех нюансах, лишь двумя вариантами. Конечно, между наследниками не обошлось без склоки о наследстве. Тем более что никаких внятных распоряжений на сей счет уходивший не оcтавил. 

“На смену символизма идет новое направление... Однако, чтобы это течение утвердило себя во всей полноте и явилось достойным преемником предшествующего, надо, чтобы оно приняло его наследство и ответило на все (!! - В.П.) поставленные им вопросы. Слава предков обязывает, а символизм был достойным отцом”. Гумилев, понятное дело, имеет в виду акмеизм. И с поистине имперской категоричностью не допускает мысли о том, что у “достойного отца” вполне может быть и не один наследник. 

Но - хватило всем желающим. А на флангах этого “наследного ряда” - акмеизм и футуризм. Кто - на левом, кто - на правом, определять не будем, это вещи условные, и зависят они лишь от расположения того, кто определяет. Существеннее другое. Акмеизм более всего заботился о содержательности формы, иначе говоря - о содержательной плотности, насыщенности каждого “формального” элемента стиха. Футуризм максимально формализовал содержательность. 

“Мы пошли в акмеизм, другие в футуризм” (Ахматова). 

Второй путь короче - и довольно быстро исчерпывает именно содержательность (ибо мало заботится о ее “воспроизведении”). Угол “пересечения реального мира с увиденным” становится все меньше, прямые хотят стать параллельными, форма разлагается на элементы, становится системой приемов, не более того, в лучшем случае - их суммой, но - не синтезом. Авангардизм такого рода не заводит в тупик, но уводит за пределы искусства, в деятельность прикладную, где, впрочем, художественные навыки подчас весьма кстати: в дизайн, роспись тканей, конструирование одежды, мебели, посуды, либо в академическую науку, в толкования авангарда с университетских кафедр филологии или, там, славистики. Точка приложения прикладного - непринципиальна... 

На полюсах этого размежевания взаимопонимание, и до того не полное, становится “полным не”. 

“Я смысловик и потому не люблю зауми” (Мандельштам). 

Все это можно сказать еще доступней, если отказаться от самозванства (в смысле - само-называния) тех или иных художественных групп, если не давать сбить себя с толку разноте имен при сходстве ситуаций. Например, заметив и сообразив нечто общее во всех - условно - “авангардных” течениях. Их радикализм. Он всегда - по определению - формалистичен. Ему более надобно не что, но как: изменилось - или требуется изменить. Вдуматься: радикал (авангардист) стремится перестать быть художником, то есть работать не над собой, но над тем, что вне его, над окружением, ближним или дальним, большим ли, малым, - неважно. Заняться, повторю, вещами прикладными. По отношению к себе он, я бы сказал, центробежен, что парадоксальным образом не исключает эгоцентризма. А художник - центростремителен. Это - не хорошо и не плохо, я вообще не оцениваю, а что одно мне интересно, а другое не очень, так то - дело сугубо личное. Но только “не следует давать имя искусства тому, что называется не так” (Блок). 

Некоторые, казалось бы, это чувствуют - и даже понимают. И честно отказываются от “родов”, “жанров”, “видов” и прочих поэтических ярлыков, именуя свои опусы - нейтральнее некуда - текстами. Тем не менее... предлагают их к публикации в поэтических разделах журналов, альманахов, сборников, желая таким образом, если попросту и грубо, получить читателя за чужой счет. Оправдания прежнею непризнанностью, чуть ли не гонимостью - в пользу бедных. Потому что удалось-таки дожить до торжества справедливости. Опаснее которого - для художника - пожалуй, и не вообразить. Оно заглушает все чувства, заменяет их одним: чувством торжества справедливости. Помноженным на число его разделяющих. 

Вообще-то, когда творческая группа (направление, движение etc.), совместными усилиями добившись признания, не распадается, не рассыпается по сторонам, продолжает держаться сообща, это подозрительно, вызывает сомнения в ее творческой, а не деловой, не коммерческой природе. Потому что творчество - синоним отдельности. 

Однако, согласитесь, вместе многое проще. Объяснять друг друга и самих себя, вживаться в образ и входить в роль - вероятность непроизвольного выхода из нее обратно пропорциональна числу играющих; создавать круг - изучающий, исследующий, трактующий, почитающий. Ну, а когда все это уже есть, вдруг, ни с того, ни с сего, захочется... любви. 

Это мне напоминает журналистов, более или менее преуспевающих и потому к писателям относящихся снисходительно. Уж сколько раз слышал от них, что еще немного, еще чуть-чуть, вот управлюсь с неотложными делами, обеспечу покой, недумание о насущном завтра - и сяду, напишу книгу, к которой готовился всю жизнь... 

“Проведите меня к нему - я хочу видеть этого человека!” (Есенин). 

До сих пор не доводилось. 

Так и с любовью. Не групповой - отдельной. Чтобы читали - тебя, перечитывали - тебя, искали - тебя, понимали - тебя. И желание славы, как известно из классики, к этому ничуть не приближает. Влюбиться - через изучение - нельзя. Тут нет обратной связи. 

Зато есть теоретическое обоснование частной неудачи. Дескать, не больно-то и хотел; сама эта пресловутая “любовь” - не более чем “мифологема”, порождение “литературоцентризма” российского, явно завышенной роли литературы вообще и поэзии - в частности; пора, сколько можно, пора ей знать свое место, занять свое место, как во всем цивилизованном мире - в филологических, университетских заповедниках. 

Но тут оказывается, что слово небезразлично к тому, как с ним обращаются. Это в поэзии оно несинонимично. В “текстах” - иначе: оно легко двоится, троится, раскрывая несказанное. Резервация уже звучит куда как менее лестно: отзывается прикормленностью и распорядком (“порядком второго порядка”) жизни. Еще неприглядней - и потому точней - заказник, где можно производить отстрел, регулировать численность, формировать популяцию по своему усмотрению. 

Нет, со словами надо быть поосторожней. Неровен час... 

Когда б вы знали, из какого позабытого старого растет бесстыдная новизна... 

“...В силу одной из глубочайших особенностей символизма, он не мог и не хотел воплотиться в одни лишь словесные, литературные формы” (Ходасевич). 

Если не хочешь - или боишься - проговориться, молчи, скрывайся и таи. Ведь “колокол звонит по тебе”: о ком бы ни говорил, прежде и яснее всего говоришь о себе. Вот Андрей Зорин “в постмодернистском духе” обмолвился об Ахматовой, что “гениальный жизнетворческий перфоманс образует пьедестал для ее посредственных стихов”. Ахматовой, конечно, все равно. Да и не о ней - о современниках своих (и о себе) - проговорка. Явно слышится в ней уверенность, что, сосредоточившись на пьедесталах и понаторев в их создании, возможно убедить почтеннейшую публику, что заполнение этих самых пьедесталов несущественно, может быть любым: “объектом”, “текстом”; важнее - каков автор, хотя, конечно, лучше бы узаконить в качестве “памятников себе” такие тексты, какие сочиняться готовы во множестве. Ведь публику, подобным образом воспитанную, опасно оставлять с другими. Может изменить, потом поди попробуй вернуть ее благосклонность... 

Ну, и что дальше? Да кто ж его знает... В России, как заметил один неглупый иностранец, слово дорога означает направление. И только. 
 

А. Степанов "Куда мы, может быть, идем?"
И. Северин "Новая литература 70-80 годов"
В. Микушевич "Ситуация эона"
О. Дарк "В. В. Е. или Крушение языков" (О Венедикте и Викторе Ерофеевых)
И. Фаликов "Плюсквамперфектум" памяти А. Сергеева