Понятия язык и народ некогда совпадали. Жизнь и плодотворное развитие общества немыслимы без жизни и развития языка. Ролан Барт справедливо заметил, что литература, отказывающаяся приписывать тексту закрепленные, категорические значения, высвобождает эти значения, высвобождает деятельность, и что пространством, в котором собрано и разрешается множество разнообразных культурных начал, вступающих между собой в диалог, в соперничество, в пародирование, являются одновременно книги и читатель. Не только искусство определенной эпохи в целом, но и каждое подлинное произведение в отдельности представляет собой не только и не столько фиксированную стадию пути, но и сам этот путь, или, как его еще иногда называют, «живой процесс». Всякие попытки выделить и закрепить — мысленно или, тем более, на практике — любую фазу этого пути неизбежно приводят к зеноновскому парадоксу: стрела утрачивает способность лететь, процесс утрачивает движение, а значит — и жизнь.

70 лет назад наше общество подверглось радикальному обновлению. Революционные общественные процессы предварялись и на протяжении короткого периода сопровождались революционными переменами в искусстве. Затем идеология и агеластическая мораль совершили насилие над естественным эстетическим процессом, навязав искусству догматическую монополию соцреализма. Вряд ли будет преувеличением сказать, что подавляющее большинство наиболее ярких и талантливых произведений нашей литературы начиная с 30-х годов не только не было своевременно напечатано (что само по себе нанесло непоправимый ущерб как литературе, так и всему обществу), но и их авторы подверглись ожесточенным преследованиям и репрессиям, вплоть до физического истребления. Совсем по Бердяеву: «Тьма и невежество укрепляют волю и усиливают аффекты». Конфликт художника и общества, по всей вероятности, лежит в природе вещей, но каковы конкретные формы этого конфликта, считает ли себя общество вправе прибегать к весьма жестким, исключительным методам контроля или же рамки его вмешательства заведомо ограничены и оставляют возможность независимому писателю существовать как писателю и как человеку — вопрос другой. 

После того как многообразие и соревновательность самобытного эстетического процесса были в значительной степени подавлены, в официальном искусстве на десятилетия воцарились эстетический пессимизм и идеологическая образцовость. Наряду с ними расцвело псевдоморалистическое — мелодраматическое по своей природе — искусство, опирающееся на вульгарную схему: герои «плохие» и «хорошие», плохих не минует разоблачение и общественная кара, хороших в конце ожидает обязательная награда. Нет ничего более далекого от действительности и, возможно, нет ничего более милого консервативности идеалов и сентиментальному сердцу обывателя. В литературе — вопреки ее собственной природе — закреплялись именно установившиеся, категорические значения, лишавшие ее подлинного драматизма и динамической напряженности. Атавистические хвосты прежних подходов, автоцензурная робость в поисках альтернативных путей свойственны большинству произведений официальной литературы и поныне. Это иллюзия, что общество без ущерба для себя может обойтись даже без одного — отдельно взятого — действительно живого произведения. Пусть даже оно до времени и остается внятным лишь немногим, но неким трудноуловимым, едва ли не провиденциальным образом именно ему, может быть, суждено послужить оправданием целой эпохе, хоть на волос отклонить общество в сторону от роковых шагов. Это опасная и безответственная ложь, что проблемы языка суть всего лишь проблемы формы высказывания и, как таковые, касаются только горстки профессионалов и ценителей. Если народ и язык неразделимы, то движение к нервным узлам языка в то же время оказывается движением к наиболее важному, корневому средоточию общественной жизни, движением к подлинному бытию общества. Поскольку же носителем языка являются не абстрактные, не ведающие себя массы, а всякий раз конкретные, отдельные люди, каждый из которых — несводимый ни к чему иному микрокосм, постольку найденное одним индивидом-художником должно иметь реальную возможность становиться личным достоянием многих непосредственно, без посредующей мясорубки бюрократического аппарата.

Основными принципами нашей государственной формации длительное время казались надежность ряда социальных гарантий, предсказуемость, централизация и планирование. Автоматическое перенесение этих принципов на сферу культуры выразилось, в частности, в создании централизованных, построенных по административному образцу творческих союзов, в том числе ССП, с одной стороны — «на входе» — обеспечивающего своим членам режим наибольшего благоприятствования в публикациях и экономических условиях, а с другой — «на выходе» — позволяющего требовать от произведений присяжной идеологической благонадежности. Общество одним махом материально обеспечило своих писателей и заодно оградило себя от их своеволия, иначе способного, мол, завести невесть куда.

«Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». — Кому не дано, а деятели советского истеблишмента до сих пор питают полную уверенность в собственных прогнозах и даже в планировании результатов. Так состоялся обмен художественного первородства, с одной стороны, на чечевичную похлебку престижных и экономических благ, а другой — на принцип зарегулированного производства и пайкового распределения продуктов культуры. Однако торжество оказалось преждевременным, победа оказалась пирровой, купленной чересчур дорогой ценой. Номенклатурная организация культурного процесса с фатальной неизбежностью привела к засилью массовых стереотипов, духовной и языковой усредненности. Дефицит остроты и откровенности языка, усугубленный тотальной идеологизацией, деятельностью средств массовой информации и ведомственной структурой издательств и Союза писателей, вызвал глубокое отчуждение этого языка от человека. Нормативный язык превратился в неотвратимое орудие порабощения и автоматизма безмыслия. Аналогичные — хотя и никогда столь далеко не заходившие — процессы давно отрефлектированы на Западе (искусством абсурда — например, пьесами Ионеско, да и не только им). Адекватная реакция русской литературы появилась более полувека назад (по крайней мере начиная с обэриутов и вслед за ними, иначе, чем у них, в последние десятителия), однако она до сих пор практически полностью изолирована от широкого читателя.

Если верно хайдеггеровское определение языка как «дома бытия», то нынче этот дом оказался душевно неуютным, чужим, а не то и казармой. Бегство из лишившегося смысла, поросшего фальшью, опустевшего дома, восстание против духовного рабства и нищеты, путь к обретению нового соответствия языка и действительности — не единственное ли, что оставалось? Рабская зависимость от нормативного языка порождает и социальное рабство, власть обезличенного языка порождает духовную импотенцию, и они вместе — моральную низость. Без стихии внутренней и внешней свободы невозможно обеспечить плодотворность творческого процесса, его подлинную результативность. Специфической формой ответственности писателя перед обществом является его ответственность прежде всего перед словом — даже если эстетические идеалы, на первый взгляд, и противоречат общественным. В противовес детерминации и обезличиванию нормативного языка и сознания литература призвана высвобождать присущую им драматическую напряженность, имплицитный трагикомизм, спонтанную откровенность. Великий исход, начатый нашими художниками более полустолетия назад, загнанный было в глухое подполье, продолжается и поныне, привлекая к себе все новых и новых участников. В послевоенный период и особенно начиная с «хрущевской оттепели» сформировался весьма важный, все более крепнущий общественный феномен, получивший название культурно-демократического движения. Литературе — до сих пор главным образом непечатаемой — по праву принадлежит в этом движении одно из центральных мест.

Как можно вкратце охарактеризовать это движение? Древние философы находили в полете стрелы подразумеваемого стрелка и мишень, как альфу и омегу полета. Подобно этому, культурно-демократическое движение, как собственно движение, имплицитно содержит в себе побудительные мотивы и цели и в то же время, как движение непрестанное, никогда этих целей окончательно не достигает. Смысл движения утверждается в самом движении, а достижениями в данном случае оказываются не только пройденный путь, но и энергетика смены стадий. За время существования послевоенной русской литературы возникло множество замечательных явлений. Свое место в русской культуре еще предстоит занять произведениям Иосифа Бродского, Всеволода Некрасова, Леонида Аронзона, Венедикта Ерофеева, Дмитрия Пригова, Евгения Харитонова, Леона Богданова, Саши Соколова и ряда других. Но речь . сейчас не об этом, далеко не полном перечне первоклассных имен; и хотя тексты целой плеяды до сих пор не опубликованных авторов несомненно заслуживают самого широкого признания, но я далек от намерения их канонизировать. Здесь мне хочется подчеркнуть лишь следующее. Во-первых, в стороне и под поверхностью внешне более или менее благополучной, а по сути во многом беспомощной нормативной литературы сформировался мощный организм полнокровной языковой культуры — весьма разнообразной в эстетическом отношении, интенсивной в духовном и творческом плане, питаемой целым спектром отечественных и мировых традиций. Во-вторых, неформальный характер названного литературного процесса, — а только таким и может быть действительно полноценный художественный процесс, — не только позволил ему избежать собственной стагнации, но и — что не менее важно — способствовал выработке механизма противодействия тотально-регламентирующей функции нормативного, массового языка. Благодаря этому читатель названной литературы может найти в ней оазис психологической и экзистенциальной свободы, неотъемлемой от свободы в языковом континууме. И, наконец, в-третьих, в лучших произведениях новой литературы читатель обнаружит отнюдь не только упомянутую альтернативу голой свободы (которая сама по себе может быть и разрушительной), но и — исходя из высокой ответственности писателя перед словом — нечто и более важное. Здесь исход из царства стертого, нормативного языка, ставшего чужим, ставшего орудием порабощения человека, — это не просто жест отчаяния, не слепое бегство Мцыри из защищенной каменной клети монастыря; это и не результат той неуемной «охоты к перемене мест», свойственной не знающим кровной связи с родным очагом и духовной почвой вечным кочевникам. Это и не проклятое, неведающее цели блуждание Агасфера, с которым иногда — и неточно — сравнивают всех художников. Нет, если здесь и уместна вообще какая-нибудь аналогия, то наиболее близким мне представляется именно ветхозаветный Исход. Сознательное и бессознательное бегство из ставшего чужбиной края к обетованной земле. Бегство не с родины, а на родину. Бегство из царства фальши, лжи, порабощения в царство подлинности, правды и свободы. На родину современного языка и сознания или, что в данном случае то же, построение нового царства языка и культуры. Как тут не вспомнить известный архетип: путь к родине вечен, обретение ее возможно только посредством пути. Никогда не видевший собственной «земли», тем не менее стремится к ней, ибо ее образ живет в его сердце. Общество и художники, не находя в окружающей действительности, в нормативном языке и культуре столь необходимых и близких черт, обращаются к образам, скрытым в их собственных душах, в подразумеваемых ценностях, и стремятся к ним вопреки многим трудностям, противодействию заинтересованных в сохранении status quo властителей, вопреки голосу собственного благоразумия и страха, вопреки статусу подъяремности в нашем бытии и сознании. При этом ни один из художников, участвующих в названном исходе, не может считаться единственным и полномочным репрезентантом всего движения. Множественность функций, разделение труда согласно личным способностям и темпераменту свойственно всякому большому и коллективному делу, и каждый здесь по-своему нужен и незаменим.

Вместе с новой литературой рождается и ее читатель. Практически, невозможно определить, что здесь первично: общественная потребность в подобных произведениях или же профессиональная деятельность писателя. Ясно одно: длительность существования и масштаб феномена новой литературы не позволяет считать ее очередным казусом на историческом пути нашего общества, и затянувшиеся попытки продлить ее блокаду со стороны истеблишмента обречены на бесповоротный провал. Не настала ли пора отказаться от пороков прежней культурной политики, исправляя то, что еще удастся исправить? И, с другой стороны, не наступили ли сроки и нам — не только в литературной, но и непосредственно общественной практике — заставить считаться с реальностью, отстаивая коренные и перспективные интересы свободного художника в обществе, а значит, и общества в целом?

Обновление языка литературы и общества — это не только изменение господствующих форм сообщений, но и обновление языка мыслей, языка чувств. Избавление от гнета нормативной культуры одновременно означает и ликвидацию его последствий: того шизофренического расщепления общественного сознания, когда правда всех и правда каждого суть совершенно различные, взаимно непересекающиеся миры. Двойная правда, двойная мораль, раздвоение самого существования превратились в спутников догматизма и демагогии, порождая лицемерие, ханжество, конформизм, равнодушие и прочий аморализм в реальности. В противовес этому новые писатели развязывают для публичной жизни те языковые субстанции, в которых нет неодолимых барьеров между показным и внутренним лицом, в которых духовные начала, вырастая из непреложных прав и интересов личности, являются в то же время и выражением наиболее глубоких коллективных интересов. Здесь сплетены в один тугой узел тайны рода и индивида, тайны рождения и смерти, природы и человека, тайны существования и развития. При этом художественный язык наводит коммуникативные мосты не только между отдельными людьми, но и между различными областями бытия, сознания и культуры, выступая в качестве мощного холистического стимула, без которого невозможно плодотворное и динамически-противоречивое развитие.

Новация в языке достижима прежде всего на материале запретных (или полузапретных) тем и мотивов, выходящих за рамки нормативной культуры. И это не случайно. Именно в сочетании чисто языковой и тематически-экзистенциальной («социальной») свободы осуществляется наиболее полная реализация творческих потенций. Именно здесь наиболее вероятно уйти от клишированиости, именно на этом пути происходит высвобождение связанной энергии, тот взрыв табуированного пространства, без которого нет и быть не может подлинного драматизма и откровения. Эффект чисто эстетический (ломоносовское «сопряжение далековатых идей») и эффект психологический, социальный приходят, таким образом, в соответствие. Узнавание, лежащее в основе восприятия продуктов массовой культуры, здесь дополняется совершенно иным —«узнаванием подлинного», которое — несмотря на предварительную настороженность и даже тревогу читателя необычностью — в конце концов позволяет ему кодифицировать это необычное как трепетно близкое, предвечно знакомое, если не сказать — роднoe. Преодоление порогов (и пороков) нормативного восприятия становится неотъемлемым свойством поэтики многих из новых художников.

Эстетической и тематической ненормативностью новой литературы в условиях ригористической культурной политики объясняется ее длительное существование в качестве «неофициальной». Сейчас снимается ряд тематических запретов, публикуются многие произведения прошлого. Однако стереотипы современного языкового и эстетического подходов по-прежнему продолжают действовать, опираясь на неизменную структуру культурно-издательских механизмов. Широкий читатель по-прежнему отлучен от целых направлений современной литературы, в том числе тех, которые развивают традиции воскрешаемых ныне писателей прошлого. Ситуация абсурдно повторяется, и это не может оставлять равнодушным.

Создаваемая ассоциация «Новая Литература» призвана стать действенным орудием защиты интересов языкового и эстетического обновления. Обновления языкового и, значит, общественного. Обновления поэтического и, значит, духовного, творческого. При этом статус независимости как самой ассоциации, так и ее автономных групп, отдельных участников соответствует коренной независимости искусства по отношению к идеологическим, социальным, моралистическим и иным общественным институтам. Объединение необходимо, ибо сейчас нет другого пути для того, чтобы во весь голос заявить о коллективной воле неангажированных художников и заставить с нею считаться, для того, чтобы последовательно отстаивать перспективы свободного искусства в перспективно свободном обществе. Град искусства, общественной свободы может быть построен только совместными усилиями.

Мне представляется, что основным стержнем деятельности ассоциации должна стать не конфронтация с Союзом писателей, а «третий путь»: именно независимость. В отличие от Союза, ассоциации пристало быть не замкнутым, герметическим заведением, а сообществом принципиально не замкнутым, открытым, как изначально открытым является само искусство. Солидарность ассоциации перед лицом тех или иных конкретных проблем определяется не иерархической обязательностью, а вопросом совести каждого, поэтому все решения ассоциации должны обладать только рекомендательной, а не повелительной модальностью. Мы не ищем для себя никаких привилегий, поэтому основным правом членов ассоциации станет участие в совместной борьбе за естественный культурный процесс и взаимная поддержка в этом общественном деле. При этом единство ряда общих интересов не только не исключает, но и, наоборот, предполагает плюрализм конкретных подходов, поэтому в рамках ассоциации уместна полная свобода образования постоянных и временных автономных литературных групп (по эстетическим, мировоззренческим, региональным и любым признакам), каж­дая из которых имеет право представляться самостоятельными изданиями (журналами, альманахами, отдельными книгами). Таким образом, наряду со своим основным назначением и неотрывно от него, ассоциация должна стать тем, что называют «школой демократии», исходя из ответственности перед будущим нашей культуры и общества, способствуя действительной, а не декларативной демократизации культурной и общественной жизни.
 

Г. Сапгир "Лианозово и другие" группы и кружки конца 50-х
М. Айзенберг "Точка сопротивления" (о конкретизме)
В. Кулаков "О прозе Игоря Холина"
Я. Гордин "Певцы искаженного мира" (о Хвостове)
Я. Гордин "Черная магия и ее разоблачения" (о суде над Бродским)