Возникновение концептуализма можно датировать только приблизительно: в конце 70-х годов на квартире московского врача А. Чачко собирались молодью люди - не только поэты, но и художники, искусствоведы, философы. Из поэтов выделились Дмитрий Пригов (р. 1940) и Лев Рубинштейн (р. 1947). Позже к школе концептуалистов примкнули поэт Всеволод Некрасов (р. 1934), прозаик Владимир Сорокин (р. 1955) и другие.

Понятие «концепт» означает для концептуалистов то, что мы называем «клише», то есть избитые, затертые словосочетания типа «навстречу жизни», «борьба за мир», «в свете решений» и т. п.

Лев Рубинштейн (по профессии библиотекарь) свои стихи издает на карточках, которые он перебирает во время чтения. На Всеволода Некрасова повлияла европейская «конкретная поэзия», где стихи говорят не только семантикой, но и своим графическим видом: причудливым расположением слов на странице, повторами отдельных слов и т. д.

Некоторое время концептуалисты шли «в связке» с метаметафористами, но теперь очевидно, что это совершенно различные группировки.

Одним из главных теоретиков концептуализма является М. Эпштейн, живущий ныне в США.
 

М. ЭПШТЕЙН
ЗЕРКАЛО-ЩИТ 
О концептуальной поэзии

Концептуализм, одно из многих течений западного авангарда в 70-е годы, получил особое значение в нашей стране благодаря некоторой «конгениальности» с господствующим здесь типом художественного сознания. Поучительная, идеологически насыщенная, или, как у нас принято говорить, «идейная» словесность легко переводится на язык антихудожественных схем-концептов, выставляющих себя в качестве концепций отсутствующих и, по сути, уже ненужных произведений. Зачем создавать еще одно песнопение па тему «любви к жизни» или «преклонения перед Пушкиным», если Лев Рубинштейн уже написал: «Жизнь дается человеку на всю жизнь...», а Дмитрий Пригов добавил: «Пушкин - бог-покровитель и народам отец».

Концептуализм потому так органически вошел в пространство нашей культуры, что оно было переполнено кочующими «идеями» - настолько несоединимыми ни с какой художественностью, что сами они уже стали восприниматься как своего рода «художества», как жанр особого искусства порождения «идей». «Молодым везде у нас дорога», «счастье грядущих поколений», «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», «если партия прикажет, комсомол ответит: есть»... Перечитайте список тем, предлагаемых из года в год для экзаменационных сочинений по литературе, - и вы получите не только ключ к загадочному методу «социалистического реализма», но и довольно точный путеводитель по концептуальной словесности.

Разница небольшая - и все же существенная. Соцреализм в изобилии создавал неполноценные образы, иллюстративные по отношению к сверхценным идеям. Концептуализм обнаруживает неполноценность самих идей - и воссоздает их в художественно полноценных образах. Если «идейность» портит художественность, то художественность мстит за себя, выставляя испорченность самой идеи, настолько умышленной, что уже бессмысленной, настолько «опережающей», что уже «оторвавшейся». Концепт - оборотная сторона «идеала», выморочного и умерщвляющего все живое, но, вывернутый наизнанку, он обнаруживает такую «махровость», «косматость» - как обношенная шкура неубитого медведя, - что хочется лишний раз прикоснуться к нему рукой, чтобы убедиться в подлинности его неподлинности. Концептуализм доставляет нам такое удовольствие - смеясь, расставаясь с пугалом нашего воображения, удостоверившись, что это не «люди будущего», а только витринные образцы, на которые покупателю никак не хочется быть похожим (в чем, кстати, отличие пропаганды от рекламы).

Так, в стихах Дмитрия Пригова среди идей, включенных в концептуальную игру, - «полная и окончательная победа» (название одноименного сборника) или образцовый город будущего, рассылающий с семи холмов свет народам (сборник «Москва и москвичи»). Кстати, использование примелькавшихся заглавий -тоже одна из черт этой поэтики, отбирающей в свое пользование именно то, что уже побывало в руках у других и несет печать этой чужести, цитатности, захватанности (ср. постесенинские и постгорьковские названия рассказов Виктора Ерофеева «Письмо матери», «Девушка и смерть»). В концептуальной поэме Тимура Кибирова, посвященной К. У. Черненко, в каноническом жанре героического жизнеописания развернут весь набор идеологом прошедшей эпохи: от босоногого детства и мальчишески отчаянной, непримиримой вражды с кулаками (архетип Павлика Морозова) до высокоторжественной речи героя на пленуме Союза писателей о свободе творчества, повергающей в слезы и восторг всех присутствующих, от Расула Гамзатова до Гомера (архетип «спасибо, партия!»).

Это не значит, что только общественно-политические идеи образуют сюжет концептуального творчества - сюда входит «идейность» как таковая, проявляющая себя во всякой маниакальной одержимости, «предрассудках любимой мысли» - гуманистических, моралистических,  национально-патриотических, обиходно-массовых, философско-космических и пр. Такого рода увлеченность и предумышленность неоднократно давала знать о себе и в прежних конструкциях отечественной истории, например, в зыбкой имперской столице, построенной на болоте и ставшей впоследствии колыбелью трех революций. Достоевский писал о Петербурге как о «самом умышленном городе в мире», и осознание этой нарочитости, так и не воплотившейся «идеальности», породило один из первых и гениальнейших словесных концептов русской культуры: «Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но навязчивая греза: "А что, как разлетится этот гнилой, склизлый город, подымется вместе с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы., бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?"» («Подросток». Курсив мой. - М. Э.).

Нет, не из западного авангарда, а скорее из этого вот гнилого петербургского тумана и «навязчивой грезы» Достоевского вышел современный наш концептуализм. Многие наши почтенные реалисты - «соц», а по традиции просто критические - ограничивают себя именно этой задачей: показать болотистую почву, на которой все мы живем, и доказать, что она неумолимо затягивает нас в пропасть. Концептуалисты же делают еще более неприличную вещь - они не только показывают нам трясину под испарившимся городом, но и втыкают в нее священный обломок этого города, фигуру основателя, на челе которого навеки застыла градостроительная дума.

К чему эта вольность, непочтительная шутка? А, пожалуй, для красы1. Такова эстетика концептуализма, показывающая реальность одних только знаков в мире упраздненных и призрачных реальностей. Неразрешимый парадокс в том, что город уже успел поставить памятник своему творцу, хотя сам еще находится всецело в его голове - и там навсегда останется. Не такова ли участь российской цивилизации, ознаменовавшей себя величайшими проектами и утопиями в истории человечества, а также такими приоритетными свойствами, как «плановость», «идейность», «партийность»? Планы, проекты, идеи, вышедшие из голов основателей, так и возвращались в эти головы, но уже чугунные, медные, гипсовые - застывшие с тяжелой «думой на челе». А действительность неслась мимо них, остервенелая, как Нева, безумная, как Евгений. Бред рациональности, оргия сплошной организованности, сыплющий искры органчик в голове градостроителя - таков самозаводящийся механизм концептуального творчества.

Концептуализм - это критика не столько определенной идеологии, сколько идеологизма вообще: сначала отделяясь от нас в абстрактно-утопическую даль, идеи потом разделываются с нами вполне конкретно-исторически - подрубая под корень. Трудно соперничать с идеологией, глядя ей прямо в глаза - уж очень у нее выдержанный, немигающий взгляд. Разве можно спорить с такими очевидными утверждениями, как «счастье грядущих...» или «каждая кухарка...»? И как не согласиться с «борьбой за мир», если она в своем двуедином значении (мир-дружба и мир-мироздание) не только завоевывает все просторы вселенной, но и приобретает в них самых искренних и преданных друзей? Нет, не поспоришь, надо сдаваться! Но если посмотреть на эти же истины в их концептуальном преломлении, то они уже не так режут глаза своей правотой, а скорее видятся все более дальним и призрачным огоньком, «малой искрой», пропадающей «во тьме пустой». Долго она тлела в ночи XX века, эта малая искорка, разгораясь невиданными пожарами, салютами, заревами...

Концептуализм не спорит с зажигательными идеями, а раздувает их до такой степени, что они сами гаснут. В этом смысле он есть продолжение и преодоление всей утопически-идейной традиции русской культуры, двоякое ее отражение: повтор - и отбив, воспроизведение - и отбрасывание. Современный концептуализм - хитроумное оружие Персея в борьбе с Медузой Горгоной, этим мифологическим чудовищем нашей эпохи, которое, как и подобает утопии, уносится на своих волшебных крыльях ввысь и вдаль, но встречным оцепеняющим взглядом превращает в камень все живое. Любое оружие было бессильно против Медузы, которая поражала своих противников, так сказать, «идейно» - взглядом, настигающим на расстоянии; и тот, кто по старинке бросался на нее с мечом, вдруг застывал как вкопанный и становился ее легкой добычей. Выход был только один: взглянуть не прямо на чудовище, а приблизиться к нему, глядя на его отражение. Персей победил Медузу, потому что смотрел на нее в блестящую поверхность своего щита. Не разящий меч, но отражающий щит - вот надежное оружие и против горгон XX века: удваивать могучего противника и побеждать чарами его собственного отображения. Таким зеркалом-щитом, повторяющим черта в черту все повадки противника-близнеца, и становится концептуализм в отношении к «непобедимой» идеологии.

1985
 
 

Д. ПРИГОВ
МИЛИЦАНЕР

Когда здесь на посту стоит Милицанер 
Ему до Внукова простор весь открывается 
На Запад и Восток глядит Милицанер 
И пустота за ними открывается 
И центр, где стоит Милицанер -
Взгляд на него отвсюду открывается 
Отвсюду виден Милиционер 
С Востока виден Милиционер 
И с Юга виден Милиционер
И с моря виден Милиционер 
И с неба виден Милиционер 
И с-под земли...
Да он и не скрывается.
 

# # #

В буфете Дома литераторов 
Пьет пиво Милиционер 
Пьет на обычный свои манер 
Не видя даже литераторов

Они же смотрят на него. 
Вокруг него светло и пусто. 
И все их разные искусства 
При нем не значат ничего

Он представляет собой Жизнь, 
Явившуюся в форме Долга. 
Жизнь кратка, а Искусство долго. 
И в схватке побеждает Жизнь
 

# # #

Милицанер гуляет строгий 
По рации своей притом 
Переговаривается он 
Не знаю с кем - наверно, с Богом 
И голос вправду неземной 
Звучит из рации небесной:
О ты, Милицанер прекрасный! 
Будь прям и вечно молодой 
Как кипарис цветущий