Л. ГУБАНОВ
ХУДОЖНИК
Холст 37 на 37.
Такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
И не от старости совсем.
Когда изжогой мучит дело,
Нас тянут краски теплой
плотью.
Уходим в ночь от жен и денег.
На полнолуние полотен.
Да, мазать мир! Да, кровью
вен!
Забыв болезни, сны, обеты!
И умирать из века в век
На голубых руках мольберта.
ПОЛИНА
Полина, полынья моя!
Когда снег любит, значит,
лепит.
А я - как плавающий лебедь
В тебе, не любящей меня,
Полина, полынья моя.
Ты с глупым лебедем свыкаешься,
И невдомек тебе, печаль
моя,
Что ты сморкаешься, смыкаешься,
Когда я бьюсь об лед молчания.
Снег сыплет в обморочной
муке,
Снег видит, как чернеет
лес,
Как лебеди, раскинув руки,
С насиженных слетают мест.
Вот только охнут бабы в
шали,
Дохнут морозиком нечаянно.
Качать второму полушарию
Комочки белого отчаянья.
И вот над матерьми и женами,
Как над материками желтыми,
Летят, курлычут, верой корчатся
За теплые моря, в край творчества.
Мы все вас покидаем, бабы,
Как Русь, сулящую морозы,
И пусть горят в глазах березы,
Мы все вас покидаем, бабы.
Мы лебеди, и нам пора
К перу, к перронам, к переменам.
Не надо завтрашних пельменей,
Я улетаю в 22.
Ведь перед красным лесом
вены
Плевать на совесть топора.
Когда дороги остывают,
Пророчат вороны семь бед.
Планета дышит островами
Необитаемых сердец.
Забыв о кошельках и бабах,
Ждут руки на висках Уфы,
Как рухнут мысли в десять
баллов
На робкий, ветхий плод строфы.
Душа моя, ты таль и опаль,
Двор проходной для боли
каждой.
И если проститутки кашляют,
Ты содрогаешься, как окрик.
И все же ты тепла и зелена
И рифмой здорово подкована.
Я сплю рассеянным Есениным,
Всю Русь сложив себе под
голову
Давно друзей не навещаю
я.
Все некогда, снега, дела.
Горят картины Верещагина
И пеплом ухают в диван.
И где-то с воплем непогашенным
Под хохот и аплодисменты
В пролет судьбы уходит Гаршин,
Разбившись мордой о бессмертье.
Так валят лес. Не веря лету
Так, проклиная баб и быт,
Опушками без ягод слепнут
Запуганные верой лбы.
Так начинают верить небу
Продажных глаз, сгоревших
цифр.
Так опускаются до нэпа
Талантливые подлецы.
А их уводят потаскухи
И потасовка бед и войн.
Их губы сухо тянут суки.
Планета, вон их! Ветер,
вон!
При них мы сами есть товар.
При них мы никогда не сыты.
Мы убиваем свой талант,
Как Грозный собственного
сына.
Но и теперь, чтоб были шелковыми,
Чтоб не могли уйти на шаг,
За нами смотрят Балашовы
С душой сапожного ножа.
Да, нас, опухших и подраненных,
Дымящих, терпких, как супы,
Вновь распинают на подрамниках
Незамалеванной судьбы
Холст 37 х 37.
Такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
И не от праздности совсем.
Мы - сеятели. Дождь повеет,
В сад занесет, где лебеда,
Где плачет летний Левитан.
Русь понимают лишь евреи.
Ты лебедь. Лунь, Свята,
елейна.
Но нас с тобой, как первый
яд,
Ждут острова Святой Елены
И ссылки в собственное Я.
О, нам еще не раз потеть
И, телом мысли упиваясь,
Просить планету дать патент
На чью-то злую гениальность.
Я Бонапарт. Я март. Я плачу
За морем, как за мужиком,
И на глазах у черных прачек
Давлюсь холодным мышьяком.
Господь, спаси меня, помилуй!
Ну что я вам такого сделал?
Уходит из души полмира,
Душа уходит в чье-то тело.
И вот уже велик, как снег,
Тот обладатель.
Не беспокоясь о весне,
Он опадает.
Но он богат, но он - базар,
Где продают чужие судьбы.
Его зовут мосье Бальзак,
И с ним не шутят.
С его пером давно уж сладу
нет,
Сто лет его не унимали.
Ах, слава, слава, баба слабая,
Какие вас умы не мяли?
Долой ваш суд, моя посредственность!
Не прячьтесь в воротник,
бездарность!
Как? вы не можете без дамы?
На кой мне черт твоя наследственность?
Когда мы сердце ушибаем,
Где мысли лезут, словно
поросль,
Нас душат бабы, душат бабы
-
Тоска, измена, ложь и подлость.
Века они нам карты путают,
Их руки крепче, чем решетки.
И мы уходим, словно путники,
В отчаянье и отрешенность.
Мы затухаем и не сетуем,
Что в души лезут с кочергою.
Как ветлы над промокшей
Сетунью,
Шумят подолы Гончаровых.
Ах, бабы, бабы, век отпущен
вам.
Сперва - на бал, сперва
вы ягодка.
За вашу грудь убили Пушкина.
Сидела б, баба, ты на якоре.
Ау! Есенину влестившая,
Устами в масть, глазами
клевыми.
Ты обнимаешь перестывшего
За непознавших, но влюбленных.
Тебе, не любящей одних,
Его, как мальчика, швырять.
Да, до последней западни!
Да, до последнего шнура!
О, если б знали вы, мадонны,
Что к Рафаэлю шли на Пасху,
Что гении сидят, как вдовы,
Оплакивая страсть напрасную,
Что гении себя не балуют,
Что почерк их ночами точится,
Что издеваются над бабами,
Когда не в силах бросить
творчество.
Когда изжогой мучит тело
И манят краски теплой плотью,
Уходят в ночь от жен и денег
На полнолуние полотен.
Да, мазать мир, да, кровью
вен,
Забыв болезни, сны, обеты,
И умирать из века в век
На голубых руках мольберта.
...Полина, полоня меня
Палитрой разума и радости,
Ты прячешь плечики, как
радуги,
И на стихи, как дождь, пеняешь.
Но лишь наклонишься ты маком,
Губами мне в лицо опав,
Я сам, как сад, иду насмарку,
И мне до боли жалко баб.
1963
В. АЛЕЙНИКОВ
# # #
Когда в провинции болеют
тополя,
И свет погас, и форточку
открыли,
Я буду жить, где провода
в полях
И ласточек надломленные
крылья;
Я буду жить в провинции,
где март,
Где в колее надломленные
льдинки
Слегка звенят, но, если
и звенят,
Им вторит только облачко
над рынком;
Где воробьи и сторожихи
спят,
И старые стихи мои мольбою
В том самом старом домике
звучат,
Где голуби приклеены к обоям;
Я буду жить, пока растает
снег,
Пока стихи не дочитают тихо,
Пока живут и плачутся во
сне
Усталые большие сторожихи;
Пока обледенели провода,
Пока друзья живут - и нет
любимой,
Пока не тает в мартовских
садах
Тот неизменный, потаенный
иней;
Покуда жилки тлеют на висках,
Покуда небо не сравнить
с землею,
Покуда грусть в протянутых
руках
Не подарить - я ничего не
стою;
Я буду жить, пока живет
земля,
Где свет погас и форточку
открыли,
Когда в провинции болеют
тополя
И ласточек надломленные
крылья.
1964
В. ДЕЛОНЕ
# # #
Леониду Губанову
Пусть каналий рвут камелии,
И в канаве мы переспим.
Наши песенки не допели мы
-
Из Лефортова прохрипим.
Хочешь хохмочку - пью до
одури,
Пару стопочек мне налей
-
Русь в семнадцатом черту
продали
За уродливый мавзолей.
Только дудочки, бесы властные,
Нас, юродивых, не возьмешь.
Мы не белые, но не красные
-
Нас салютами не собьешь.
С толку, стало быть... Сталин
- отче ваш.
Эх, по матери ваших бать.
Старой песенкой бросьте
потчевать -
Нас приходится принимать.
Три дороженьки. Дар от Господа
В ноги идолам положи.
Тридцать грошиков вместо
Посоха
Пропиваючи, не тужи.
А вторая-то прямо с выбором
-
Тут и лагерь есть, и тюрьма,
И психушечка - тоже выгода
На казенные на хлеба.
Ну, а третья... Долей горек
тот,
Если в этот путь занесло
-
Мы б повесились, только
толку что,
И невесело и грешно.
Хочешь хохмочку - пью до
одури,
Пару стопочек мне налей
-
Русь в семнадцатом черту
продали
За уродливый мавзолей.
1965
В. СЕРГИЕНКО
ПАМЯТИ СМОГА
А. П.
Проснешься трудно, мой товарищ,
Монеты истово сочтешь,
Посуду полую затаришь,
В недальний магазин пойдешь.
Там будешь маяться при входе,
При виде двери запертой,
И каждый миг - столетья
вроде,
Пока - «В саду ли, в огороде»,
-
Волчонок выйдет молодой.*
Каким усилием завидным,
Пронзая очередь, как нож,
Насущный яд в подвале винном,
Как царство Божие, берешь!
С каким раскрепощеньем духа,
Пророку, гению под стать,
Подруга наша - «Бормотуха»
-
Начнет вещать и бормотать!
И горькой жизни смысл туманный
Вдруг станет ясен и высок,
И речью путаной, пространной,
Самозабвенной, несказанной
Уходит слово между строк...
Куда идем? В какие дали?
По воле хлебного винца
Мы облик Божий утеряли,
Не вняли замыслу Творца.
Мы пили, пили, пили, пили!
Огнем бенгальским просверкав,
Мы время наше упустили,
Пока ловили легкий кайф.
Какие строки замышлялись!
Какие планы не сбылись!
Как страшно мы не состоялись!
Как славно снова напились!
Гуляй, старинный мой товарищ!
На белый свет, на медный
грош!
Какую свару вновь заваришь?
В какой участок попадешь?
Жонглируй кеглями посудин,
Таланту в пику и судьбе...
И никому ты не подсуден,
Лишь Богу только да себе...
Ю. ГАЛАНСКОВ
ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ МАНИФЕСТ
1
Все чаще и чаще в ночной
тиши
вдруг начинаю рыдать.
Ведь даже крупицу богатств
души
уже невозможно отдать.
Никому не нужно:
В поисках Идиота
так измотаешься за день!
А люди идут, отработав,
туда, где деньги и бляди.
И пусть
Сквозь людскую лавину
я пройду непохожий, один,
как будто кусок рубина,
сверкающий между льдин.
Небо!
Хочу сиять я;
ночью мне разреши
на бархате черного платья
рассыпать алмазы души.
2
Министрам, вождям и газетам
- не верьте!
Вставайте, лежащие ниц!
Видите, шарики атомной смерти
у Мира в могилах глазниц.
Вставайте!
Вставайте!
Вставайте!
О, алая кровь бунтарства!
Идите и доломайте
гнилую тюрьму государства!
Идите по трупам пугливых
тащить для голодных людей
черные бомбы, как сливы,
на блюдища площадей.
3
Где они -
те, кто нужны,
чтобы горло пушек зажать,
чтобы вырезать язвы войны
священным ножом мятежа?
Где они?
Где они?
Где они?
Или их вовсе нет? -
Вон у станков их тени,
прикованы горстью монет.
4
Человек исчез,
ничтожный, как муха,
он еле шевелится в строчках
книг.
Выйду на площадь
и городу в ухо
втисну отчаянья крик!
А потом, пистолет достав,
прижму его крепко к виску...
Не дам никому растоптать
души белоснежный лоскут.
Люди,
уйдите, не надо...
Бросьте меня утешать.
Все равно среди вашего ада
мне уже нечем дышать!
Приветствуйте подлость и
голод!
А я, поваленный наземь,
плюю в ваш железный город,
набитый деньгами и грязью.
5
Небо!
Не знаю, что делаю...
Мне бы карающий нож!
Видишь, как кто-то на белое
выплеснул черную ложь.
Видишь, как вечера тьма
жует окровавленный стяг...
И жизнь страшна, как тюрьма,
воздвигнутая на костях!
Падаю! Падаю! Падаю!
Вам оставляю лысеть.
Не стану питаться падалью
-
как все.
Не стану кишкам на потребу
плоды на могилах срезать.
Не нужно мне вашего хлеба,
замешанного на слезах.
И падаю, и взлетаю
в полубреду,
в полусне.
И чувствую, как расцветает
человеческое
во мне.
6
Привыкли видеть,
расхаживая
вдоль улиц в свободный час,
лица, жизнью изгаженные,
такие же, как и у вас.
И вдруг -
словно грома раскаты
и словно явление Миру Христа,
восстала
растоптанная и распятая
Человеческая Красота!
Это-я,
призывающий к правде и бунту,
не желающий больше служить,
рву ваши черные путы,
сотканные из лжи!
Это-я!
законом закованный,
кричу Человеческий Манифест,
-
и пусть мне ворон выклевывает
на мраморе тела
крест.
1960
